Цитаты из книги Akty desperacji

Несправедливо, но ничего не поделаешь. Когда вы любите человека, такие вещи кажутся не имеющими значения пустяками или даже милыми особенностями. Но если вы человека не любите, его недостатки вас раздражают. Его человеческая суть проявляется слишком рано, когда вы еще не готовы полюбить ее или простить.

Вот в тот момент я наконец и осознала, что Киран меня не любил. По крайней мере, он не любил меня такой, какая я есть.

Это не перечеркивало того, как я с ним поступала, того, как мы поступали друг с другом. Но это нас оправдывало. С таким прошлым я могла жить.

Я приношу столько удовольствия такому количеству людей. Почему я не могу доставить немного удовольствия себе?

Я уже не впервые подумала, что мужчинам надо запретить вот так уламывать женщин. Сказать мужчине «нет» и без того почти невозможно. Крайне сложно примириться с тем, что тебе могут причинить боль, тебя могут невзлюбить, на тебя могут накричать. Нужно иметь большую силу воли, чтобы заставить себя сказать «нет», если тебя приучили говорить «да», приучили быть сговорчивой, ублажать мужчин.

Стоит сказать «нет», и мужские уговоры становятся невыносимыми. Даже настаивая вежливо или нежно, мужчины все равно не принимают ясно выраженный отказ. Тем самым они говорят: твои желания ничего не значат. Важно то, чего хочу я, а я не хочу чувствовать себя виноватым в том, что тебя принуждаю. Так, может, тебе лучше передумать?

Слащавая настойчивость — это трусость и насилие. Уговаривая другого человека поменять «нет» на «да», ты его обкрадываешь.

Что в этом храброго? Я здесь, потому что из-за собственной глупости и слабости не могу быть с другими людьми. Я слишком сильно в них нуждалась, и это меня погубило. Я настолько извратила саму идею близости, что теперь боюсь сближаться с кем-то снова, вот и отсиживаюсь здесь.

А еще я здесь, потому что могу. Мне повезло, что у меня была возможность сбежать. У меня не было денег, но не было и семьи. Я была молода, легка на подъем и не имела обязательств, от которых нельзя освободиться за считаные недели.

Это не значит, что я во всем виню только мужчин или оправдываю себя. Почему я должна считать их плохими, а себя хорошей, почему я должна просто фиксировать эту реальность? Власть, которой обладают надо мной мужчины, — это данность, а не причина для ненависти к ним. Да и кто я такая, чтобы их ненавидеть? Разве я, в сегодняшней жизни, не могла выработать к мужчинам иммунитет — с помощью силы воли, образования и гордости, разве не могла найти другую великую любовь, кроме любви к ним?

Конечно, могла, но я не сделала этого, и вся моя история — об этой неудаче.

И поэтому в подобные моменты, когда я лицом к лицу сталкивалась со своей зависимостью, первой моей реакцией было отрицание — истерическое отрицание — того, что зависимость эта существует. Отсюда и слезные извинения, и мольбы, и желание стереть из его памяти воспоминания о том, что я чего-то от него требовала.

В такие моменты — ибо это было лишь первое из сотен мгновений, которые впоследствии сложатся в целые месяцы, даже годы унижений, — я умоляла его увидеть, осознать, насколько я на самом деле ничтожна.

Своей зажатостью и трусостью я давала понять, что я никто и готова быть никем, лишь бы он был доволен. Если, будучи никем, я причиняю меньше всего беспокойства, то я с радостью останусь таковой. Если надо, я стану немой и неподвижной или, напротив, шумной, если необходимо, чтобы заглушить его молчание. Если он заскучает, я стану энергичной и задорной, а когда ему и это надоест — заурядной, унылой и полезной, как столовая утварь.

Я не просила его о любви. Не просила, чтобы он взглянул в мою сторону и увидел меня, потому что сама, по сути, не знала, что я такое. Но когда моя зависимость становилась заметна, я впадала в панику — потому что то была реальность.

Зависимость была настоящей, была частью меня, частью моей человечности, но поскольку в такие моменты я ничего иного настоящего в себе не ощущала, она вызывала лишь отвращение.

Киран направлялся домой, но не запретил мне следовать за ним. Просто игнорировал меня, и в тот момент это его безразличие показалось выносимым и почти приятным: оно позволяло мне продемонстрировать, какой покладистой и хорошей я умею быть. Когда мы дошли до его дома, он остановился у двери и повернулся ко мне.

— Хочешь — входи, хочешь — оставайся, но я не желаю это обсуждать ни сегодня, ни вообще никогда. Мы с Фрейей взрослые люди. Мы старше тебя. У нас сложные отношения, но тебя они не касаются и не затрагивают. Понятно?

Быть женщиной — значит проявлять виктимность через ее эксплуатацию, ее отрицание, ненависть к ней, через любовь к ней или все вместе взятое. Позиция жертвы вызывает скуку у всех. Мне скучно определять себя через переживания, которые бесконечно пережевываются в мыльных операх и таблоидах.

Не потому ли мне так стыдно рассказывать о некоторых событиях или даже находить их достойными внимания? Отчасти поэтому заурядное насилие столь ужасно. Ваш опыт так банален, что интересно о нем рассказать невозможно.

Стоит мне сказать что-то о своей боли, и голос мой вливается в хор Изнасилованных женщин, становится чужим, не моим.

Я не могу пробиться — да и не очень-то хочу — к пониманию. Зачем мне притворяться, что случившееся со мной уникально, и какой в этом смысл?

Иногда я испытывала к людям вроде Лизы — людям, которые никогда не выходят из себя, во всем соблюдают умеренность и ложатся спать не позже часа ночи, — что-то похожее на презрение. Я ценила в себе постоянную готовность потакать своим желаниям и поддаваться сиюминутным низменным телесным порывам, которую принимала за вольный дух. Возможно, этим благоразумным людям просто не хватает смелости вести такой же честный образ жизни, как я? Мне не приходило в голову, что Лиза поступает именно так, как хочет, что ей хочется жить своей спокойной и воздержанной жизнью. Я не считала так, потому что мне казалось непостижимым, что можно выпить и не захотеть еще. Я не понимала, что у некоторых нет такой потребности.

Лиза была настолько неиспорченной, что иногда я невольно закатывала глаза: ее пикники, трезвые званые ужины со съедобными цветами и жаренными целиком рыбинами и приключения в поездах казались мне личным оскорблением. По правде говоря, я хотела всего этого хотеть, с радостью жила бы такой жизнью. Точнее, я с радостью производила бы впечатление, что ею живу. Все, что Лиза делала для удовольствия, хорошо смотрелось со стороны, но не привлекало меня само по себе. Я думала, что жизнь, которая выглядит такой чистой, размеренной и возвышенной, позволит мне получить то, чего я хочу на самом деле, — новых людей, их внимание, влечение, любопытство.

Я полагала, что бывают люди везучие и невезучие, и я — одна из везучих. Даже в моменты тяжелейшей депрессии я всегда знала это и чувствовала себя несчастной просто потому, что считала себя не заслуживающей удачной жизни.

Мне никогда не приходили в голову такие простые и набожные мысли, как «Всему есть свои причины» или «Господь не дает нам больше, чем мы можем вынести», но чувствовала я именно это. Мне казалось, что у каждой человеческой жизни есть замысел и предназначение. Мне казалось, что любое, даже самое великое несчастье так или иначе приводит каждого из нас к особому и неизбежному итогу.

В моем понимании каждый поступок приближал мою судьбу, а моей судьбой была влюбленность.

Любовь была великим утешением, ей предстояло сжечь пажити моей жизни дотла. Я считала ее великой уравнительницей, силой, которая очистит меня и вознесет до своих высот. После раннего детства в моей жизни не было религии, и взамен я культивировала великую веру в любовь.