Цитаты из книги Я подарю тебе солнце

Мне хочется, чтобы он меня проглотил. Я хочу жить в кармане его халата. Хочу, чтобы он меня вечно так качал, как будто я маленький, самый маленький мальчик на свете. И у него это так хорошо получается. Словно мама внутри него, и она говорит ему, как меня утешить. Почему он один это может? Почему она только внутри него?

– Как тебе такое предложение: будем скакать на попрыгунах. Общаться с привидениями. Будем думать, что вместе подхватили вирус эболы, а не обычную простуду. Будем носить в карманах лук, пока он не даст ростки. И скучать по мамам. И творить красоту… – И кататься на мотоциклах, – подхватываю я, всецело увлеченная. – Ходить по заброшенным зданиям и раздеваться там догола.

Идут секунды, великое множество секунд, а мы все так и стоим, словно от этого зависит вся наша жизнь, или, может, мы цепляемся за жизнь. Бесконечно бесценную жизнь.

Любовь видно. Она выглядит, как это лицо. Для меня она всегда была именно этим безумным асимметричным лицом.

Я смотрю вверх на сверкающую серебряную монетку-луну, которая медленно катится по небу, и думаю, что я, кажется, вижу чудеса.

Я бы предпочла поиграть в «Как бы ты предпочел умереть» вместо того, чтобы пытаться разобраться, как жить. Но нельзя. Хватит быть трусихой. Мне надоело, что моя жизнь стоит на паузе, надоело себя хоронить и прятаться, надоело быть каменной во всех смыслах этого слова.

Вина же тоже растет, как болячка, как все другие болячки.

– Если бы сердце только слушалось голову, да? – И обнимает меня рукой. – Ну и ладно, что плохо для сердца, хорошо для искусства. Ужасная ирония для нас, художников. – Для нас, художников.

Он – сломанный зонтик. И всегда таким был? Мы оба такие. Каков отец, таков и сын.

– Послушай меня. Нужно очень много храбрости, чтобы быть собой, по-настоящему собой. Ты в этом всегда был достаточно смелый, и я молю бога, чтобы так это и оставалось. Ноа, это твоя главная задача. Не забывай об этом.

Поразительно, сколько всего можно делать одновременно. Поразительно, как то, о чем думаешь, так и остается в мыслях.

Люблю, думаю я, и думаю, и думаю, и думаю, но не говорю. Не говорю. Не говорю. Не говорю ему, что люблю. Но люблю. Люблю его больше всех на свете.

– Иногда кажется, что ты все понимаешь, видишь все, как оно есть, до самого основания, а потом становится ясно, что не ясно ни черта.

– В шторм попал? – спрашивает он. – Я такие дожди впервые вижу. Пора тебе ковчег строить, да? В школе тоже часто так шутят. Я не против. Мне библейский Ной нравится. Он дожил почти до 950 лет. И спасся с животными. И всю жизнь начал заново: с чистого листа и бесконечного множества тюбиков с краской. Блин, да он крутейший.

Совершенно отстойно, что по воде мог ходить только Иисус.

(АВТОПОРТРЕТ: Мальчик переделывает мир, прежде чем мир переделает мальчика.)

Я отталкиваю эти мысли, все. Имеют значение лишь те миры, которые я могу сотворить, а не этот говняный, в котором приходится жить. В мирах, которые творю я, возможно все. Что угодно.

Он – всеобщий гад-любимчик, которому нравятся девчонки. Он – красный гигант. А я – желтый карлик. Конец.