Каждые сто лет

Её собственная жизнь, например, представляла собой одни только неоконченные истории, начатые и позаброшенные.

Я так запуталась, что ниткам мулине не снилось…

Весна пришла раньше обычного, а может, это Ксении всего лишь показалось. Такое всегда мерещится тем, кто впервые полюбил, – солнца вдруг стало много, небо открылось настежь, продлился день, запели птицы, и даже лёд на Неве, кажется, тронулся.

Не думала, что смогу жалеть кого-то постороннего, но, видимо, этот ресурс неисчерпаем.

Язык требует каждодневных занятий. Чуть-чуть ослабишь хватку, и он тут же теряется: его надо постоянно держать в руках, как ценную вещь в кармане, чтобы не выпала на ходу.

Удивительно, как костенеет родной язык вдали от своей естественной среды – эмигранты увозят его с собой в том состоянии, какое он имел на момент отъезда, а дальше родная речь медленно мумифицируется.

Обратились к неизменному Овсею Захаровичу, узнали новое слово – сколиоз. Ксеничке, чуткой к словам, увиделся скользкий змей-полоз.

Очень хочется кому-то довериться. Выговорить вслух всё, что накопилось внутри и лежит там, такое тяжёлое и чёрное, как свежий дымящийся асфальт

Ужасное чувство – бесполезная жалость, когда хочется помочь, но чем и как, не знаешь.

Не могу, Владуся, без книжек. За день набегаешься, устанешь, а вечером возьмёшь книгу – и тут же засыпаешь!

Никто не ведёт дневник, не думая при этом, что он может попасть в чужие руки. Дневники ведут для того, чтобы их кто-то прочёл.

Обо всем по-настоящему важном можно сказать коротко, в нескольких словах.

Удивительно, как костенеет родной язык вдали от своей естественной среды – эмигранты увозят его с собой в том состоянии, какое он имел на момент отъезда, а дальше родная речь медленно мумифицируется. А еще, Ксана давно это подметила, в эмиграции, как при длительной заморозке, надолго сохраняются подзабытые в современной России привычки. Бесцеремонность, любопытство, неистребимый, как выяснилось, дух коллективизма, мелкое бытовое хамство...

Вкоренившиеся недостатки или не исправляются вовсе, или же исправятся только путём катастрофы, а этого не нужно.

...зачем она нужна, такая жизнь, где хорошего было – на чайной ложке, а плохого – хоть залейся?
– Но ведь была эта чайная ложка, всё равно была!

Ни близость смерти, ни одиночество меня не сломят: пока ещё голова работает, можно жить – и буду жить.

Неужели может человек прожить жизнь, не любив? Но кого любить?

Можно не любить Петербург, но не признавать его красоту – немыслимо.

Чувство вины – это вам не мокрая от пота майка. Не сбросишь.