Перед Коленом на стене висело распятие. Иисус, пригвожденный к большому черному кресту, казалось, был счастлив, что его пригласили сюда, и с интересом наблюдал за происходящим

Возле Хлои стояли Ализа и Исида, одетые точно так же, только в платьях цвета воды

Скрип стульев на каменных плитах церковного пола был исполнен божественной гармонии.

Ее сердце колотилось, словно стиснутое жесткой скорлупой

— Сколько им лет? — коварно спросил Колен.
— Точно не знаю, — сказал Николя. — Но на ощупь я дал бы одной не меньше шестнадцати и не больше восемнадцати другой

Под глазами у него темнели синяки, а цвет лица был землистый

Вдалеке перед ними, как над огромной раскаленной плитой, дрожал воздух.

Блистательно выполнив ласточку, она пожинала лавры, а уборщик тем временем сметал разлетавшиеся во все стороны лавровые листья.

Колен без зазрения совести сунул ее обратно в свой бумаговый сафьяник, то есть сафьяновый бумажник

Я ее спросил, любит ли она Жан-Соля Партра, она ответила, что собирает все, что он пишет… Тогда я ей сказал: «Я тоже…» И всякий раз, когда я ей что-нибудь говорил, она отвечала: «Я тоже…» и vice versa[1]. В конце концов, только для того, чтобы поставить экзистенциальный опыт, я сказал: «Я вас люблю», — а она в ответ воскликнула: «О!..»
— Опыт не удался

мне постепенно удастся определить с большой степенью точности всю гамму его вкусовых пристрастий от до до до.

Колен вооружился щипчиками для ногтей и косо подстриг края своих матовых век, чтобы придать взгляду таинственность

Колен наклонился к ней и стал целовать её так бережно, как целовал бы цветок.

Чувственность, так сказать, в чистом виде, освобождённая от всего телесного.

... он бежал, ему было страшно, неужели мало того, думал он, что мы всегда вместе, неужели ещё надо, чтобы душа замирала от страха...

Колен послал красотке воздушный поцелуй, пора встряхнула ему на голову серебристо-чёрный шерстяной коврик, которого терпеть не мог её муж.

-А чем вы вообще-то занимаетесь?
-Учусь жить, - ответил Колен. - И люблю Хлою