Конфорки постепенно становились какими-то дряблыми, а стенки из листового железа — мягкими, напоминая по плотности тоненькие ломтики швейцарского сыра

— Ваш пианоктейль — грандиозная штука. Я предлагаю за него три тысячи инфлянков.
— Нет, — сказал Колен, — это слишком много.
— А я настаиваю на этой сумме, — сказал антиквар.
— Это же бред собачий!.. Я не согласен. Больше двух тысяч ни за что не возьму.
— Тогда, — сказал антиквар, — увозите его назад.
— Нет, я не стану продавать его вам за три тысячи! — сказал Колен. — Я не хочу вас грабить.
— Грабить! — вскричал антиквар. — Да я могу тут же загнать его за четыре «косых»…

Сине-голубое небо почти касалось мостовой, и там, где облака плюхались на землю, оставались большие белые пятна.

Колен поднялся, отодвинул шторку пианоктейля, и они взяли каждый по стакану, наполненному жидкостью с радужным отливом. Антиквар отпил первым и восхищенно поцокал языком.
— Ни дать ни взять, вкус блюза, — сказал он. — Причем именно этого! Ну, знаете ли, это просто обалденное изобретение!

Хорошие минуты запоминаются лучше, чем плохие. К чему же тогда плохие?..

— Вы умеете чинить кресла?
— Наверное… — пробормотал Колен, несколько сбитый с толку. — Разве это так трудно?
— Я извел три тюбика канцелярского клея, но ничего не получилось.
— Вы заплатите мне за эти тюбики! — завопил директор. — Я вычту их стоимость из вашего жалованья…
— А я уже распорядился, чтобы эти деньги удержали из жалованья моей секретарши. Так что не волнуйтесь, шеф.

В кабинет вошел человек, насквозь пропитанный бумажной пылью, его вид не оставлял сомнения в том, что бронхи бедняги до самой диафрагмы плотно забиты целлюлозной массой

я хотел бы затеряться, как иголка в стоге сена. И пахнет хорошо, и никто меня там не достанет

По обеим сторонам коридора в окна было видно по тусклому, бледному, испещренному темными пятнами солнцу. Нескольким тощим пучкам лучей все же удавалось пробиться сквозь стекло, но, касаясь керамических плиток, прежде таких сверкающих, они разжижались и стекали на пол, оставляя за собой длинные влажные следы

Николя принес явно давно не чищенную сковородку, на которой метались три черные сосиски.
— Придется их есть в таком виде, — сказал он, — я не могу с ними справиться, у них какая-то немыслимая живучесть. Азотной кислоты плеснул, видите, как они почернели, а все равно не сдохли.
Колену удалось пронзить вилкой, как острогой, одну из сосисок, она изогнулась в агонии и замерла.

Книготорговец упер в Шика безжизненный и дурно пахнущий взгляд.

Он толкнул дверь, которая в ответ грубо толкнула его. И тогда он, решив не настаивать, вошел через витрину

Она была теплой и благоухающей. Флакон духов, вынутый из коробки, обтянутой белым шелком.

— Когда я проглатываю эту пилюлю, у меня в груди будто два зверя рвут друг друга на части

Колен больно ущипнул кончик солнечного луча, который так и норовил угодить Хлое в глаз. Луч вяло съежился и заскользил по мебели

Солнце медленно разворачивало лучи и, изгибая их дугой, осторожно направляло в те места, куда само не могло проникнуть. Однако, падая на темные стороны вещей, оно, словно спрут, верным точным движением отдергивало свои золотые щупальца. Его огромный пылающий каркас неторопливо приближался к зениту, потом замер в неподвижности, выпаривая континентальные водоемы

— Сколько я вам должен?
— О, это стоит очень дорого. Вам следовало бы меня оглушить и смыться, не заплатив.

— Я заставил вас ждать, — сказал он.
— Это не имеет значения, — заверил его Колен.
— Нет, имеет, но я это сделал нарочно, чтобы придать себе весу

Колен разом почувствовал себя очень усталым. В голове с шумом морского прибоя вращались разные колючие и тусклые предметы

Свет лампы играл в ее волосах, как солнце в молодых травах, и после соприкосновения с ее кожей золотил все предметы вокруг.