Грех

В окопах трудно сохранить чувства к отсутствующему. Мы быстро забываем погибших товарищей, помянем добрым словом, если кто-то при случае вспомнит их имя, и на этом довольно. Мы очень внимательно следим, чтобы не повредить свою защитную броню – безразличие, которое помогает нам выжить в урагане войны. Так мы и бродим, замкнувшись в себе, из огня да в полымя. Сейчас в нас кипят эмоции, на носу наступление, и нам всем страшно, нас гложет злоба и доводит до слез; но прошло наступление, и в ожидании следующего, – говорю я ему, – нужно снова замкнуться в себе и старательно экономить силы.

Продолжать наступление не представлялось возможным. Майор, измеряющий победы квадратными метрами завоеванной территории, потребовал, чтобы мы бросили свои укреп­ления и перебрались в только что захваченные австрийские. На что Кампьотти ему заметил, что вражеские окопы приспособлены для защиты от нас и переделывать их для наших целей потребует времени и тяжелой работы: рыть новые проходы и траншеи, прокладывать новые ходы сообщений с нашими старыми окопами и тыловыми службами.
Майор отказывался слушать доводы разума. Разубедил его только враг; собравшись с силами, австрийцы в два счета выкурили нас из своих окопов. Мы отступили назад, к исходной точке. Все
бесполезно. Но в эти дни затишья по всей линии фронта наша бравада приобретает весомость, о ней сообщают в военных сводках: «…альпийские части под командованием майора Аристида Баркари…».

Многие из моих собратьев, ослепленные красотою слов, проповедуют ненависть к врагу; такие священники – находка для пропаганды войны, им отдает предпочтение начальство. Я подал прошение о принятии меня в военные капелланы потому, что мне было не по себе от того, что священники в массе свой – христопродавцы: проповедуют солдатам и пишут в газетах слова, которые Иисус вряд ли одобрил. Не понимаю, для чего нужно было от всего отказаться, чтобы стать пастырем, если потом даешь увлечь себя неевангельским чувством, называемым «патриотизм»? К сожалению, и наши церковные верхи присовокупляют свой голос к вавилонской риторике лжи: кто из священников не патриот, тот – предатель отчизны.

Противоречие, угнетающее меня с тех пор, как я оказался в траншеях, неразрешимо: я выполняю миссию милосердия, и я это знаю; однако эта же миссия делает меня соучастником тех, кто благословляет военные знамена, кто поет «Тебе, Господи» ради достижения нами побед. Я не могу разрешить это противоречие, сколько ни бьюсь над поисками оправдания, отмежевавшего бы меня напрочь от войны и от безумия мира, вновь запродавшего Христа.
Мы, священники, участвуем в этой оргии насилия, чтобы облегчить (без особых успехов) страдания наших ближних, ставших ее невинными жертвами, но мы не в состоянии предпринять что-либо, что могло бы ее остановить. Мы спасаем души, когда можем либо когда они позволяют себя спасать, на их последнем, предсмертном вздохе. Нас заботит, чтобы солдаты не проклинали имя Господне, когда их дробят на куски осколки гранаты, когда им выворачивает кишки, но о чем мы думали раньше, чтобы они не гибли?

Капитан пьет. Началось это в окопах и продолжается поныне: завязать он не может. Прячет бутылки с коньяком повсюду, из страха остаться без горячительного: в белье, в ящиках с боеприпасами... Он пьет, чтобы забыть. А забыть изо всей этой войны ему хочется только одно: трупный запах, тот сладковатый, обескураживающий запах, который въедается в мозг и оттуда уже не уходит, утверждает он, даже ночью во сне.
Омерзительны черви, омерзительно зрелище лопнувших животов, гниющих лиц с вытекающими глазами, но запах – хуже всего. У Алатри мания трупного запаха: он ему снится, обступает со всех сторон и, сжимая кольцо осады, медленно губит.