El soroll del temps

Барнс написал роман по мотивам возможной биографии первых двух третей двадцатого века, с Дмитрием Шостаковичем в роли действующего лица.
Текст, описывающий реальные действия Шостаковича, мешается с действиями возможными и даже предполагаемыми, периодически встречаются куски текста, которые легче отнести к голосу автора, нежели голосу кого-то из героев романа или времени. Распознать по ходу текста, чей голос звучит сейчас, трудно, остается лишь строить догадки. Но дочитав главу "От автора", и споткнувшись о его дерзкое: "не нравится, читайте" другой текст, я узнала интонацию многих рассуждений, встреченных в романе. Это были те самые запальчивые, громкие перебивки, так выделяющиеся на общем чуть приглушенном фоне повествования. И последнее предложение в книге и общий тон для меня звучат однозначно - автор писал книгу для себя, это его способ оборудовать себе площадку для высказываний, возможность поговорить. Судя по всему, задумка удалась. За шумом времени слышны громкий голос Барнса и его мнение, и фоном, помехами, шумами эфира - голос двадцатого века.

Книга больше о времени, чем о Шостаковиче. Наверное, кому-то в ней не будет хватать событийного ряда. Но потрясающе передана атмосфера времени и ощущение человека, талантливого, живущего на фоне других вполне прекрасно, от того что происходит вокруг, и главное - в нем самом.
Как это получилось у человека, который живет совсем в другой стране? Возможно, получилось именно потому, что есть отстраненность, достаточная, чтобы думать не об оценках, а просто (или это как раз непросто) описать поток повседневности и поток самоощущения, самообдумывания, самооправдания человека в этом потоке.
В общем, трудно описать. Пересказывать бесполезно. Нужно читать.

Джулиан Барнс является весьма именитым и тяжеловесным писателем. Каждая его книга - это событие. Сможет ли он, британец, написать хорошую книгу про русского? Он смог! Барнс влюблен в русскую литературу и наверняка провел ни один час познавая загадочную русскую душу.

"Шум времени" рассказывает о взаимоотношениях Д.Шостаковича, великого композитора и Власти. Эти отношения складывались так же как и всё время, Власть пыталась подмять под себя всех: генералов, композиторов, художников, писателей и весь народ.

Сам Шостакович представлен не великим гением, не выдающийся личностью, а простым человеком. У этого человека свои музыкальные амбиции, страх о том, что его однажды заберут и растреляют, своя любовь и понятия о правильном. Дмитрий Дмитриевич тут несколько трусоват, не идет против всех и сам порой ненавидит себя за это. Он недолюбливает откровенных подлиз власти. Барнс не боится писать о том, как Дмитрию Дмитриевичу приходилось подстраиваться под систему, особенно когда он не был с ней согласен.

Кстати, тут описаны отношения Шостаковича к Тихону Хренникову. Так как раньше я воспринимала Хренникова как выдающуюся личность, гения музыки, великого земляка, а тут он совсем другой. Он продержался на высокой должности при любой власти, громил тех, на кого направляли вышестоящие. В общем для меня это было переосмысление личности не в лучшую сторону.

70 лет исполнилось в этом году Джулиану Барнсу, 110 лет прошло со дня рождения Шостаковича — и писатель, известный своей любовью к русской литературе, учивший в юности русский язык и даже бывавший в СССР, отметил эти круглые даты новым, удивительно изящным романом-биографией знаменитого композитора.

Талант Барнса-документалиста бесспорен — автор не заслоняет героя, и Шостаковича в романе гораздо больше, чем самого писателя. Барнс не оспаривает травлю композитора, не оправдывает его сталинские премии, не обвиняет в «холопском соучастии», а принимает Шостаковича as is — «трусом он был, трусом и остался. А посему крутился, как угорь на сковородке. А посему остатки смелости вложил в свою музыку, а трусость, полной мерой — в свою жизнь».

Композитора то хвалили, то ругали, то запрещали, то разрешали. Власть всегда была его мучителем — Шостакович жил, не зная, откуда и за что ждать очередной удар или премию, жил в покорном ожидании вердикта. Он попадал под выговоры «носителей высших ценностей», осуждался народом, клеймился позором в газете «Правда», где даже «его существование как таковое подвергалось редакционному неодобрению».

После первого разгрома за «отход от генеральной линии советского искусства» Шостаковичу назначили наставника по идеологии, под руководством которого тот должен был «сочинять понятную, реалистичную музыку для народа». Но забота советской власти об «идеологическом состоянии души» не подтолкнула композитора ни к эмиграции, ни к самоубийству. Шостакович Барнса — пусть робкий, отчасти даже малодушный человек «с чесноком на резинке у рукава», обладает удивительной витальностью. Он научился выживать, предав, может быть, себя, но не предав свое творчество.

«Когда говорить правду стало невозможно, пришлось ее маскировать. Здесь маской правды сделалась ирония... Ирония позволяет передразнивать язык Власти, зачитывать бессмысленные речи, написанные для тебя чужой рукой, глубоко сожалеть об отсутствии сталинского портрета над твоим столом, когда за неплотно прикрытой дверью жена еле удерживается от крамольного хохота. Ты приветствуешь назначение нового министра культуры, заявляя, что эта весть будет горячо встречена передовой музыкальной общественностью, которая всегда возлагала самые большие надежды на эту кандидатуру. Для своей Пятой симфонии ты сочиняешь финал, похожий на шутовскую ухмылку трупа, а потом с каменной физиономией выслушиваешь отклик Власти: «Вот видите, сразу ясно, что человек умер счастливым, уверенным в непременной победе правого дела Революции». А сам отчасти даже веришь, что, владея иронией, сумеешь остаться в живых».

Но власть не спускала с него глаз. Шостакович должен был стать образцово-показательной фигурой, воплощением советских идеалов. Его заставляли публично признавать свои ошибки и просить за них прощения, его голосом клеймили Стравинского и Прокофьева. Он соглашался с запретами на исполнение произведений Шенберга, подписывал письма осуждавшие Сахарова и Солженицына, с равнодушной обреченностью соглашаясь оболгать того, кого велят, даже самого себя. Шостакович в глубине души надеялся, что никто не поверит, что он и в самом деле согласен с тем, что подписывал, что говорил и с чем соглашался. Однако люди верили. Постепенно отворачивались от него даже друзья и коллеги-музыканты. Увы, предать себя для Шостаковича было единственной возможностью спасти свою музыку.

«Что можно противопоставить шуму времени? Только ту музыку, которая у нас внутри, музыку нашего бытия, которая у некоторых преобразуется в настоящую музыку. Которая, при условии, что она сильна, подлинна и чиста, десятилетия спустя преобразуется в шепот истории. За это он и держался».

Я собственной кожей ощущала, как меня, замурованную в тело Шостаковича, охватывает панический страх (постоянное чувство, сопровождавшее композитора, жившего при Сталине). Каждый шорох казался приближением неумолимых палачей, что вот-вот дадут знать о своем присутствии, настойчиво постучав в дверь костяшками пальцев. Все, что составляло тогда существо Шостаковича – трусость, конформизм, безволие, неспособность вырваться из ярма обстоятельств, предательство – вызывает у меня сильное отторжение; безусловно, читая «Шум времени», я десятки раз ставила себя на его место и задавалась вопросом, какую линию поведения выбрала бы я сама, находясь в таком капкане. И каждый раз отвечала, что предпочла бы открыто противостоять, что означало в те дни – принять смерть. Есть вещи, на которые невозможно пойти, а затем жить как ни в чем не бывало или же, при наличии души, остаток дней истекать кровью и жалеть о своем малодушии. Есть вещи, которые нельзя оправдать ничем. А еще есть люди, предпочитающие смерть бесчестию. Но о них редко пишут в романах.

Эпиграф
«Шум времени» - название отсылает к произведению Мандельштама, посвященного музыке, которое, в свою очередь, отсылает к «музыке времени» Блока.

Книга о Шостаковиче, но скорее о времени, о нравах, об искусстве сквозь призму желаний и страхов, тщеславия и конформизма одного человека. Три части, три времени, три состояния души – от молодого автора ждущего «воронок» до человека в творческом кризисе. Она великолепно написана, от нее невозможно оторваться, дает множество пищи для размышлений, понимания мира в котором жил и работал Шостакович. Понимание почему и как менялась его музыка и объясняет почему он в итоге не стал великим оперно-балетным автором, а стал мастером небольшой формы.

Я искренне рекомендую всем кто интересуется музыкой, историей или политикой. Сегодня процессы описанные в книге становятся все актуальней. Объем небольшой – устать не успеете :)

Душа моя, скудельница,
Всё, виденное здесь,
Перемолов, как мельница,
Ты превратила в смесь.
Борис Пастернак

От нового произведения Джулиана Барнса априори не следует ожидать обычной литературно-вымышленной биографии известной персоны, как и красочных описаний зверств и ужасов тоталитарного режима.

Что здесь имеется, так это столь редкие сейчас тихие, спокойные - без каких-либо оценочных суждений и навязанных однозначных ответов - размышления о совести и стыде, о показном геройстве и мнимой трусости, о моральных компромиссах и попытках продолжать существовать с их последствиями. О жизненной иронии, заключающейся в том, что власть, разрешив жить телесной оболочке, постепенно истончает нравственный стержень, и как, в свою очередь, ирония, потеряв душу, превращается в сарказм. О надеждах, что когда-нибудь, избавившись от шума времени, искусство сможет быть самим собой.

Ну, и Барнс остается Барнсом во всем, что касается мастерского владения словом и отточенности каждого предложения.