Przemiana

Каждый спор в этой стране сводится к религии.

Может, все дороги ведут в одну точку?

Это как писать письмо: рассказываешь о своем отпуске, но умалчиваешь об украденном кошельке и пищевом отравлении.

– Как ты думаешь, что легче?  Знать, что умрешь в назначенный срок, или знать, что это может случиться в любой момент, без предупреждения?

Все арестанты мнят себя невиновными, независимо от тяжести совершенного преступления.

Все понимают, что нельзя казнить невиновных. Вопрос лишь в том, можно ли казнить виновных.

Одна капля яда может отравить весь водоем.

Это же не смертный грех, правда? Да и какая, по сути, разница, если все равно не веришь в смертные грехи.

У меня было множество жилищ, но только один дом.

Если ты вернулся, а все уже другое, разве это место осталось прежним?

Забавно все-таки, как двое мальчишек вроде нас могут начать жизнь в одной точке, а потом сворачивать в противоположные стороны и стать в итоге совершенно разными людьми.

Как показывал опыт, представители клира обычно ограничивали свое общение со мной нудной лекцией о том, что гомосексуализм – это выбор каждого человека и Бог все равно меня любит (за вычетом моей мерзкой привычки влюбляться в мужчин).

Улыбкой его можно было пользоваться как скальпелем.

Меня удивило, что для обращения в новую веру им достаточно было слухов о так называемых чудесах.

И зачем идти в церковь, если хочешь обрести Бога воскресным утром?

   Когда офицер нажатием кнопки отворил дверь, я схватил ее за руку.
   – Не нужно зря его обнадеживать, – прошептал я.
   Она удивленно вскинула брови.
   – А вам не нужно лишать его надежды.

Адвокат не может волноваться за исход дела больше, чем сам клиент.

Учитывая, что моя работа заключалась в поддержании личных свобод, мне трудно было вообразить тот мир, где этих свобод не существует.

Разве можно спрашивать у человека, обреченного на смерть, как он себя чувствует?

Священник, как и врач, должен быть невозмутимым наблюдателем, должен быть подобен мухе на стене. Спросите у десяти моих знакомых, как я выгляжу, и восьмеро не смогут даже вспомнить, какого цвета у меня глаза. Просто они видят лишь мой воротник-стойку.