Цитаты из книги Vardo

Губернатор Каннингем, или Кёнинг, как его называли на местный манер, решительно взялся за дело и санкционировал не меньше пятидесяти двух судилищ над ведьмами и колдунами, в ходе которых был вынесен девяносто один смертный приговор: для четырнадцати мужчин и семидесяти семи женщин. Но Каннингем пошел дальше, чем задумал король: все осужденные мужчины были саамами, однако женщины были норвежками. Для жителей Финнмарка, где раньше такие суды происходили крайне редко, и только в двух случаях судьи вынесли смертные приговоры, это была страшная, катастрофическая перемена.
Преступления варьировались от умеренных: бытовые споры, незначительное богохульство, – до особо тяжких. Среди осужденных на первом крупном суде, состоявшемся в 1621 году, было восемь женщин, обвиняемых в том, что они вызвали шторм 1617 года, к тому времени получивший легендарный статус даже среди тех, кто сам его не наблюдал.

Урса сидит в потрясенном оцепенении. Она вдруг понимает, что ненавидит своего мужа. Ненавидит их всех. На первом собрании в здешней церкви он что-то упоминал о суде над какой-то женщиной, но Урсе и в голову не приходило, что все было так страшно: что эту женщину предали смерти, что ее муж убил несчастную собственными руками. Заклеймили каленым железом. Задушили. Сожгли. Слова крутятся у нее в голове, как навязчивый детский стишок. Она передергивает плечами, что не укрывается от внимания госпожи Каннингем.
— Да, подробности не из приятных, но нельзя жалеть ведьму, Урсула. Они пользуются нашей жалостью, нашей мягкосердечностью и добротой. Даже в Тромсё, в Бергене, мы, честные женщины, должны это знать.
— Ну, уж вам-то не стоит бояться, – говорит Каннингем. – С таким мужем вам никакие ведьмы не страшны.
Урса украдкой наблюдает за Авессаломом. Ее поразило, с какой гордостью – и чуть ли не с наслаждением – он рассказывал эту историю. От него так и разит самодовольством. Так же явственно, как от губернатора Каннингема разит спиртными парами.

— Да. – Он бросает быстрый взгляд на Урсу, словно ему хочется, чтобы ее здесь не было, и она понимает, что дальше будет еще страшнее. Она прижимает ладони к краю стола, готовясь к самому худшему.
— Продолжайте, – улыбается Каннингем. – Расскажите, как именно.
— Посредством веревки, – говорит Авессалом, и Урса наконец слышит стыд в его голосе.
— И непосредственно ваше участие?
Голос Авессалома почти неслышен:
— Я держал за один конец веревки, господин губернатор.
— Наш человек, – говорит Каннингем, хлопнув Авессалома по плечу. – Человек дела. Немногие смогут вот так, не боясь грязной работы, привести в исполнение собственный приговор. Готов поспорить, что за другой конец веревки держал вовсе не Колтарт.
— Да, губернатор. Вы правы. – Авессалом не смотрит на Урсу, и она этому рада. Сейчас она не сумела бы скрыть своих чувств, даже если бы от этого зависела ее жизнь.
— Вот тогда я и понял, что надо звать вас сюда, – продолжает Каннингем. – Разжечь костер может каждый. Это просто, как вскипятить воду для чая.
— Чайник и то пыхтит громче, – замечает Моу.
— Я бы вас попросила… – говорит Кристин.
— Извини, милая. – Каннингем усмехается в бороду. – Моу, не забывайте: здесь дамы.

— Как вы заставили ее говорить? – интересуется Моу.
— Каленым железом.
— Как именно?
— Ее заклеймили крестами. На руках и на горле.
Авессалом не смотрит на Урсу. Она надеется, что ему стыдно, но в его голосе нет ни смущения, ни сожаления.
— И что было дальше?
— Она что-то кричала на дьявольском языке, потом распелась, как сатанинская птичка, которой, собственно, и была. – Урса видит, что муж упивается вниманием губернатора. Ей становится трудно дышать, платье вдруг делается очень тесным. – Созналась во всех грехах: от соблазнения четырех мужчин и воровства до встреч с дьяволом.
— Но поистине выдающейся была сама казнь. Мастерский штрих, – говорит Каннингем.
— Ее сожгли? – интересуется Моу таким тоном, будто спрашивает о погоде.
— Да, сожгли, – говорит Авессалом.
— Да, сожгли, – повторяет за ним Каннингем. – Но сначала, чтобы наказать за обман с немотой, ее задушили. Верно, Авессалом?

— Авессалом, только не говорите, что ваша супруга не знает о ваших поистине выдающихся достижениях.
Авессалом скромно пожимает плечами, и Урсе хочется его ударить.
— Я ей не рассказывал.
— Значит, расскажу я. Скажите, Урсула, что вам известно о женщине по имени Элспет Рох?
— Ничего не известно.
— Я сейчас расскажу, – говорит Каннингем чуть ли не с радостным предвкушением в голосе, и Урса решительно поднимает глаза. Сейчас нельзя отводить взгляд. Нельзя показывать, как ей страшно. – Ей было всего лишь двенадцать лет, я прав, Авессалом? В двенадцать лет она отдалась дьяволу, омыла глаза сатанинскими слезами, чтобы видеть то, чего не положено видеть богобоязненным людям. Она заключила союз с нечистым. Вы знаете, что это значит, госпожа Корнет? Что делают женщины, чтобы обрести колдовскую силу?
— Я уверена, она уже догадалась, – перебивает его Кристин. – Не надо нам всяких непристойностей, Джон.
— Но это само по себе непристойно. – Каннингем бьет ладонью по столу. – Омерзительно и порочно. Она от него понесла. У нее был ребенок от Сатаны. Верно, Авессалом?
— Двое детей, – угрюмо произносит Авессалом. – Хотя это стало известно лишь на суде. Она много лет притворялась немой, якобы Сатана отобрал у нее голос. Ее собственный брат бил ее смертным боем, пытался заставить ее закричать… Он был добрым, набожным человеком. Собственно, он и донес на нее Колтарту.

Рядом с Авессаломом – два пустых стула.
— Мы ожидаем кого-то еще? – интересуется он, и Урса явственно слышит разочарование в голосе мужа. Возможно, губернатор Каннингем тоже его уловил.
— Должен быть комиссар Моу из Алты. – Губернатор берет нож и принимается резать хлеб. – Как я понимаю, вы с ним знакомы? И герр Аборсен, богатый торговец из Бергена. – Он кивает Урсе. – Я подумал, что вы захотите послушать последние городские сплетни.
Урса вежливо кивает в ответ. Она не слышала сплетен, даже когда жила в Бергене. Им с Агнете, конечно, было интересно, что происходит в городе, но когда умерла мама, у отца не было средств, чтобы нанять им компаньонку для выхода в свет, и они почти постоянно сидели дома, наедине со своими фантазиями и домыслами.

В углу их комнаты стоит ширма, расписанная черными птицами и покрытая толстым слоем блестящего лака. Авессалом начинает расстегивать рубашку. Урса берет свое платье и скрывается за перегородкой. Зеркало и яркое освещение в комнате разбередили в ней мысли о собственной внешности, о которой она даже думать забыла в последние месяцы. Она глядит на свое смутное отражение в лакированной стенке. Хотя Авессалом совсем рядом, она раздевается догола и разглядывает себя: свою грудь и соски, похожие на две темных дыры, кустик светлых волос между ног, свой пухлый живот, разве что чуточку похудевший после отъезда из Бергена.
Ощущения странные, даже слегка жутковатые: будто видишь призрака. Урса быстро переодевается, выходит из-за ширмы и снова встает перед зеркалом. Она пытается уложить волосы в узел, как у Кристин. Шпильки больно царапают кожу.

Платье Урсы повесили на стул, чтобы оно проветрилось. Дорожная сумка Авессалома разобрана и стоит на комоде пустая. Их вещи разложили по ящикам, и Урсе становится неприятно при мысли, что кто-то чужой трогал ее исподнее, видел пятна, которые ей не удалось отстирать. Раньше она воспринимала как должное, что в доме есть слуги, и досадовала, когда папа рассчитал их всех, оставив одну Сиф, но теперь она считает иначе. Нехорошо, когда кто-то чужой трогает твои вещи, видит твое грязное белье, твой беспорядок, твои изъяны.

От этой комнаты до их дома в Вардё – всего миля, но Урсе кажется, будто она перенеслась в другой мир. Здесь даже есть зеркало на комоде. Урса уже очень давно не видела своего отражения, разве что в темных окнах, и теперь с удивлением замечает, что лицо у нее похудело, а на щеках и носу появились веснушки, которые Сиф назвала бы крестьянскими. Изменилось и выражение лица: между бровями появилась крошечная складка. Урса пытается ее разгладить, но морщинка не исчезает, еле заметная, как слабый шепот.

— Он вам рассказывал, как устроена здешняя жизнь на севере? – продолжает расспросы Кристин.
Урса качает головой.
— Мне кажется, он сам почти ничего не знал.
Кристин вздыхает. Вздох получается театральный, как у Агнете, когда она падает на постель, прижимая ладонь ко лбу.
— А ведь я не раз говорила Джону, чтобы он предупреждал всех заранее. Но он старый моряк, он к такому привычен. Вы слышали о Шпицбергене? Впрочем, это неважно. Даже если и слышали, он все равно вам расскажет за ужином.
Ее темные глаза блестят, но в них нет злости. Странно встретить такую женщину в столь суровом месте. Она милая, чуточку взбалмошная, и в то же время благоразумная и проницательная. Как раз такая женщина могла бы быть гостьей на званом обеде в их доме в Бергене, могла бы стать близкой подругой мамы.
— И Джон, на минуточку, фаворит короля. Если король отправляет в такие места фаворитов, даже страшно представить, куда он отправит врагов!

— Если вы не возражаете, я это сниму, – говорит Кристин, снимая чепец. Ее волосы собраны на затылке в аккуратный узел. – Я ношу его только в верхних покоях. Мы уже начали обустраивать замок, но здесь пока все равно мрачновато, вы не находите?
Урса решает, что лучше не говорить правду.
— Тут очень уютно, госпожа Каннингем.
Кристин машет рукой, изображая шутливую снисходительность.
— Пожалуйста, называйте меня Кристин. – Она пододвигает тарелку поближе к Урсе. – Угощайтесь имбирным печеньем. Да, я знаю, его пекут на Рождество, но здесь такие холода, что Рождество можно справлять даже летом.

Как только они выезжают за пределы деревни, впереди уже виднеется крепость: поросший зеленым мхом земляной вал и серая каменная громада на плоской, безликой равнине. Ничего примечательного, если по правде, хотя капитан Лейфссон рассказывал Урсе, что когда-то за Вардёхюс шли бои между Новгородом и Норвегией – Данией. За эту землю сражались, и, собственно, потому король и назначил сюда своего губернатора.
— Если бы не рыболовство и китобойный промысел, никто бы не стал так держаться за этот остров, – говорил капитан Лейфссон. – Но кто контролирует Вардёхюс, тот контролирует и проход через Баренцево море, а летом тут можно сделать хорошие деньги. Тысячи скиллингов. Каждое лето.
Про себя Урса думает, что эта крепость совсем не похожа на богатое место.