Всё

А.В.: Можно ли на это ответить искусством? Увы, оно субъективно. Поэзия производит только словесное чудо, а не настоящее. Да и как реконструировать мир, неизвестно. Я посягнул на понятия, на исходные обобщения, что до меня никто не делал. Этим я провел как бы поэтическую критику разума — более основательную, чем та, отвлеченная. Я усумнился, что, например, дом, дача и башня связываются и объединяются понятием здание. Может быть, плечо надо связывать с четыре. Я делал это на практике, в поэзии, и тем доказывал. И я убедился в ложности прежних связей, но не могу сказать, какие должны быть новые. Я даже не знаю, должна ли быть одна система связей или их много. И у меня основное ощущение бессвязности мира и раздробленности времени. А так как это противоречит разуму, то значит разум не понимает мира.

Произведения Введенского и Хармса объединяет «звезда бессмыслицы».

Горит бессмыслицы звезда

она одна без дна,

—

пишет Введенский в эпилоге большой (около тысячи строк) драматической поэмы «Кругом возможно Бог».

Я различаю семантическую бессмыслицу, состоящую из нарушений правил обыденной, так называемой «нормальной» речи — и ситуационную бессмыслицу, вытекающую из алогичности человеческих отношений и ситуаций. У Введенского бессмыслица не только ситуаций, но и семантическая, у Хармса преобладает ситуационная — «борьба со смыслами», как он говорит в стихотворении «Молитва» (1931).

У Кафки, Хармса и Введенского бессмысленные ситуации или положения, в которые попадает человек, часто открывают его ноуменальное существо («сокровенный сердца человек») и его отношение к тому, что превосходит его понимание.

Введенский до самого конца не отказался от «звезды бессмыслицы». Его вещи со временем делаются все глубже и сложнее — «звезда бессмыслицы» углубляется, но одновременно проясняется: стиль и характер вещи становятся настолько ясными и прозрачными, что абсурд, алогичность, бессмыслицу я чувствую как мое, именно мое алогичное, абсурдное существование, я уже не вижу их алогичности. Наоборот, логичность, как показывает мне Введенский, это что-то абсолютно чуждое мне, внешнее; сама логичность, сама логика Аристотеля начинает казаться мне абсурдом. Но бессмыслица не относительна. Она — абсолютная реальность — это Логос, ставший плотью. Сам этот личный Логос алогичен, так же, как и Его вочеловечение. Но эта бессмыслица стала пониманием моего существования. Понять бессмыслицу нельзя: понятая бессмыслица уже не бессмыслица. Нельзя также искать смысл бессмыслицы; смысл бессмыслицы — такая же, если не большая, бессмыслица. «Звезда бессмыслицы» — есть то, что нельзя услышать ушами, увидеть глазами, понять умом. Липавский ввел термин: и е р о г л и ф. Иероглиф — некоторое материальное явление, которое я непосредственно ощущаю, чувствую, воспринимаю и которое говорит мне больше того, что им непосредственно выражается. Иероглиф двузначен, он имеет собственное и несобственное значение. Собственное значение иероглифа — его определение как материального явления — физического, биологического, психофизиологического. Его несобственное значение не может быть определено точно и однозначно, его можно передать метафорически, поэтически, иногда соединением логически несовместных понятий, то есть антиномией, противоречием, бессмыслицей.

Легче сказать, почему мы все редко собирались у Введенского и у Хармса. У Введенского — потому, что он был, по словам Липавской, «безбытным». Его комната в двадцатые годы была почти пустой: простая железная кровать, две табуретки и кухонный стол — шести человекам в ней просто негде было даже и поместиться. Он сам раз сказал мне, что номер в гостинице предпочитает с в о е й комнате. Номер в гостинице лишен индивидуальности, это просто временная жилая площадь — оттого Введенский и предпочитал ее с в о е м у дому, с в о е й комнате, с в о е м у столу. Мне кажется, он чувствовал себя в жизни, говоря словами одного псалма, «странником в долине плача». Это может удивить тех, кто знал Введенского только внешне — например, как азартного картежника. Это понятно тем, кто знает его стихи и прозу. И в последний период своей жизни, как говорила его жена Галина Борисовна Викторова, жившая с ним в Харькове, он писал даже не за столом, но просто сидя на стуле и подложив под бумагу книгу.

Что же объединило на многие годы столь разных на первый взгляд поэтов и философов? Это было литературно-философское содружество пяти человек, каждый из которых, хорошо зная свою профессию, в то же время не был узким профессионалом и не боялся вторгаться в «чуждые» области, будь то лингвистика, теория чисел, живопись или музыка.

Эйнштейн, когда его спросили, как он делает свои открытия, сказал: всегда найдется человек, который не знает того, что знают все: он и пытается по-своему решить задачу (передаю не дословно, только смысл). В мысли надо быть смелым и свободным, и всякое исследование, вообще дело, в том числе и в искусстве, надо начинать с самого начала, не полагаясь ни на какие авторитеты, кроме Того, Кто сказал: «Если Сын освободит вас, то истинно свободны будете» (Ин 8:36). Мы хотели быть истинно свободными. Выходя в чуждые, казалось бы, нам области науки и искусства, не боялись выводов, до которых иногда не решались дойти профессионалы.

Третье значение слова “превращение” у Введенского можно назвать онтологическим: отожествление знака с означаемым. См. примечание к стихотворению “Ковер Гортензия” и “Две птички…”.

<...>

Человек из человека — это, по-видимому, античеловек: голос его звучит как эхо, т. е. отражение звука, медаль у него — не на груди, а на спине, рука — обратная, рыбы в его мире “плавают во мгле / отражаясь как в стекле”. В каждом человеке должно быть есть некоторое раздвоение — я и мое анти я. Но Введенский понимает его не психологически или субъективно, а абсолютно и онтологически, ведь рыбы, плавающие во мгле — это уже не мое анти я, а анти-мир.

<...>

Г. Наан в статье “Проблемы релятивистской космологии” (Эйнштейновский сборник. М., 1966, с. 356) приводит одну из гипотез о возникновении мира и антимира: первоначальное ничто разделилось на нечто и антинечто, так возник наш мир и антимир. Ничто — нигде и никогда, точнее ни где и ни когда, т. е. не в пространстве и не во времени. И также не мир в пространстве и времени, а пространство и время в мире (Эйнштейн, Минковский, а до них — Августин). Поэтому нельзя спрашивать и о антимире: где он? <...> Наан говорит: ничтораскололось и стал мир и антимир. Введенский говорит: человек ИЗ человека. Наан дает научную модель антимира, Введенский — поэтическую. Обе модели одинаково не понятны, хотя может быть и истинны. Истинность и понятность — разные понятия, а в наиболее важных и серьезных вопросах даже несовместные».

В 1978 году Друскин написал подробное примечание к этому тексту. (К строкам я решил что это опыт / превращения предмета / из железа в слово, в ропот, / в сон, в несчастье, в каплю света): «Бессмысленное слово или бессмысленная последовательность слов не имеет смысла, но имеет значение, которое не может быть рационально определено; иногда оно настолько неясно, что вообще трудно что-либо сказать о нем, иногда же оно высказывается антиномией или постулированием, т. е. требованием совместить два несовместных понятия. У человека помимо ума есть еще, во-первых, чувство или душевное и, во-вторых, дух или духовное. Во-первых: вполне адэкватно чувство не может быть определено рационально, тем более, когда это чувство амбивалентно, например, симпатическая антипатия или антипатическая симпатия. Противоречие ум понять не может, в крайнем случае, только сформулировать в виде антиномии или пары несовместных понятий. Чувство в некоторых случаях может не понять, а именно почувствовать, ощутить, принять противоречие. Во-вторых: тем более это относится к духовному. Духовное, говорит Киркегаар, высказывается не прямой речью, а косвенной, духовное — парадокс, по-русски — бессмыслица.

В Фонде (№ 14) хранится записанный Друскиным в 1968 году разговор его с Т. Липавской по поводу этого стихотворения, где она, в частности, говорит: «Я не вижу ничего цинического, неприятного или нечистого в «Куприянове и Наташе», скорее антиэротическое. Я чувствую тоску и одиночество, это прощание со мною. Там есть даже две строки из стихотворения 1920 г., посвященного мне, только тогда это было сказано в настоящем времени: «я не верю в количество звезд, я верю в одну звезду», а здесь в прошлом: «я верил в одну звезду» (л. 1). Друскин отвечает: «<...> все литературные исследования, ищущие последнюю причину и смысл вещи в личных настроениях автора, в интимных событиях из его жизни или в социальных условиях — все такие исследования идут <...> по плесени на поверхности жизни. Все исследования <такого> типа <...> — лакейское подсматривание интимной жизни гения» (Л. 1—2). Ниже Друскин рассматривает все стихотворение как «теологический трактат». О «черве», который появляется в ремарке-рефрене, он пишет: «Мне кажется, это тот червь, о котором говорит Христос Мк 9:43—44: …в геенну, в огонь неугасимый, где червь их не умирает, и огонь не угасает.

Этот червь, который грызет грешника, необязательно в будущей жизни, он грызет нас уже здесь, в этой жизни. Не Бог наказывает грешника, сам грех ест грешника».

не взирая на четверг — некоторый свет на загадочное пристрастие Введенского именно к этому дню недели, который в некоторых вещах просто заменяет слово «день», проливает замечательное соображение Вл.Эрля по поводу строки а на блюдечке четверг из стих. «Мир»: «Строка, очевидно, реминисцирует ст-ние А. Крученых «Мироздание начинается с четверга…», с свою очередь восходящее к библейскому: «И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной, для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен и дней, и годов… И был вечер, и было утро: день четвертый» (Быт 1:14—19). Таким образом, можно считать, что Введенский, вслед за Крученых, началом мироздания считал именно четверг — день сотворения времени» (ПСП 1993. Т. 1. С. 255).