Всё

Первый сын или он же первая пара.

Что такое есть Потец

Расскажите мне отец.

Второй сын, или он же вторая пара:

Может быть потец свинец,

И младенец и венец.

Третий сын, или он же третья пара:

Не могу понять отец

Где он? кто же он? Потец?

Отец, сверкая очами грозно стонет.

Ох в подушках я лежу.

Первый сын:

Эх отец держу жужу.

Ты не должен умереть

Ты сначала клеть ответь.

Второй сын, танцуя как верноподданный.

Ах, Потец, Потец, Потец

Ах, отец, отец, отец.

И третий сын, танцуя как выстрел:

Куклы все туша колпак

Я челнок челнок челнак.

«Потец»

Дорогой Александр Иванович,

Я слышал, что ты копишь деньги и

скопил уже тридцать пять тысячь.

К чему? Зачем копить деньги?

Почему ты не поделишься тем, что ты имеешь,

с теми, которые не имеют даже совершенно

лишней пары брюк? Ведь, что такое деньги?

Я изучал этот вопрос. У меня есть

фотографии самых ходовых денежных

знаков: в рубль, в три, в четыре и

даже в пять рублей достоинством. Я

слыхал о денежных знаках, которые содержут

в себе разом до 30-ти рублей! Но копить

их, зачем? Ведь я не коллекционер. Я всегда

презирал коллекционеров, которые собирают

марки, перышки, пуговки, луковки и т. д.

Это глупые, тупые и суеверные люди.

Я знаю, например, что так называемые

«нумизматы», это те, которые копят деньги,

имеют суеверный обычай класть их, как

бы ты думал куда? Не в стол, не в

шкатулку а ... на книжки! Как тебе

это нравится? А ведь можно взять

деньги, пойти с ними в магазин и

обменять их, ну скажем, на суп (это

такая пища), или на соус кефаль (это тоже вроде хлеба).

Нет, Александр Иванович, ты почти

такой же нетупой человек как и я, а

копишь деньги и не меняешь их на разные

другие вещи. Прости, дорогой Александр Иванович, но

это не умно! Ты просто поглупел, живя в

этой провинции. Ведь должно быть не с кем даже поговорить.

Посылаю тебе свой портрет, что бы ты мог хотя бы

видеть перед собой умное, развитое, интеллегентное

и прекрасное лицо. Твой друг

Даниил Хармс

СТИРКОБРЕЕВ. Прилетайте. (вешает трубку)

Горжусь, горжусь, кусок небесный,

Находит это интересным.

Собранье пламенных гостей

Их столкновение костей.

Не то сломался позвонок,

Не то еще один звонок

Кто это? Петр Ильич?

ГОЛОС. Нет, Стиркобреев, это я. Паралич.

СТИРКОБРЕЕВ. А, здрасте (в стороны) Вот так несчастье.

Что Вам надо.

ГОЛОС. Шипенье слышишь ада

Вонючий Стиркобреев.

Зачем тебе помада,

Ответь, ответь скорее.

СТИРКОБРЕЕВ. Помада очень мне нужна,

Сюда гостить придет княжна

У нея Рюрик был в роду.

ГОЛОС. Я тоже приду.

«Кругом возможно Бог»

Л. Л. рассказал о возникновении пространства Д. Д. и Я. С. Они отнеслись к этой теории без интереса. За несколько лет до того, при самом возникновении теории, Л. Л. сообщил о ней Н. М., Д. X. и С. Выслушав, С. посоветовал Л. Л. не заниматься не своим делом, заняться лучше, скажем, критикой литературы. Но он был серьезен. Н. М. нашел блестящий ответ на то, что говорил Л. Л., тонкий и остроумный: он начертил на бумаге закорючку, вроде «рожицы кривой» и сказал: «Вот, значит, каким будет пространство». Тогда Д. X. прибавил к закорючке хвостик и сказал: «Нет, вот каким». После этого все трое ушли. «Резиновые перчатки» еще долго не забывались, служили предметом разнообразных шуток.

6 ноября 1926 г. Хармс ретроспективно записал: «В апреле сего года я читал первую книгу Рамачараки "Основы миросозерцания индийских йогов". — Только я прочел ее, пришел Шурка и искушал меня. Я поддался искушению и сжег эту книгу» (8. Л. 9 об.).

Другая запись:

«23 ноября». Вторник. 1926 г. Я, Даниил Хармс, обязуюсь предоставить себя до субботы в смысле выпевок и ночей Александру Ивановичу Введенскому.

Прим. Если выпивки не будет, которую Введенский признает достаточной, то срок переносится.

Даниил Хармс

А. Введенский

Клянусь в исполненее этого самым святым для меня на свете.

Д».

Октябрь. 

На дискуссии во Всероссийском союзе советских писателей (ВССП) под лозунгом «борьбы за большое искусство большевизма на участке детской литературы» рапповец М. Чумандрин охарактеризовал А. Введенского и Д. Хармса как писателей «пришедших с буржуазных позиций и отсиживающихся в детской литературе». На той же дискуссии редактор детского сектора Госиздата А. Серебряников подчеркивал, «главная опасность в детской литературе — это опасность “общечеловеческого гуманизма”, увод ребят от классовой действительности. Этим уводом занимаются “научные книжки” Житкова, Хармса, Бианки».

15 ноября.

А. Б. Серебряников опубликовал статью в «Смене», в которой детская литература объявлялась «участком наиболее обостренной классовой борьбы». В той же статье содержалось обвинение обэриутов («литературных хулиганов, богемствующих буржуазных последышей») и в частности А. Введенского в том, что, будучи разоблачены и разогнаны в литературе взрослой, они не «самоликвидировались», а «нашли лазейку в детскую литературу» и продолжают свою деятельность. Статья заканчивалась призывом: «Выгнать классового врага, окопавшегося в литературе, призванной воспитывать в коммунистическом духе советских ребят».

<Отзыв А. В. Туфанова>

О стихах А. Введенского.

Заумь рождается при расширенном одновременном слушании эпох; в ней — беспредметность и безобразность, как переход к иной образности, к новому «имэджинизму» <sic! — Т. К.>. В зауми — переход к новой культуре через разрушение самого себя. Она должна быть органически связана со стихией праязыка или своего родного языка. Она должна истекать из основного биогенетического закона о филогенезисе; нельзя перепрыгивать через Пушкина и переходить сразу к зауми.

Вот почему я думаю, что в стихах А. Введенского еще нет зауми. А с другой стороны — явное разделение образов по соотношениям их между природой, стихиями и человеком, т. е. в смысле образности это и не имажинизм.

«Хороший человек», «Прекрасный столяр» и пр<очее> в смысле классич<еской> школы не образы, а обыкнов<енная> прозаич<еская> речь.

Это не заумь, не имажинизм, не классицизм, а скорее нейтрализация словесного пласта — балаган из слов искателя «лефовских» приключений, не считающегося с требованиями органической связи с языком и его прошлым.

Мне кажется, принять в Союз все-таки можно, но не как заумника, а как искателя «лефовских» приключений, или даже в качестве «футуриста». Начинающие — всегда футуристы.

Председатель Земного Шара Зауми

Александр Туфанов.

6 июня 1924 г.

Впервые теория «полой вселенной» была выдвинута американцем Дж. К. Саймсом (John Cleves Symmes), бывшим пехотным капитаном, который в 1818 г. разослал всем членам конгресса письмо, где говорилось: «ВСЕМУ МИРУ. Я заявляю, что земля полая и населена внутри <...> Я обязуюсь доказать реальность выдвигаемой мною мысли и готов исследовать внутренность земли, если мир согласится помочь мне в моем предприятии». По его мысли, внутри земли находятся пять концентрических сфер, обитаемых как снаружи, так и изнутри; благодаря отверстиям на полюсах можно перемещаться с одной сферы на другую. В 1869 г. аналогичное озарение снизошло на другого американца: Сайрус Рид Тид, специалист по алхимической литературе, стал издавать газету «Огненный меч», к концу века собрал более 4000 фанатиков и основал свою религию, построенную на идее полой земли. В 1914 г. на старые номера «Огненного меча» случайно наткнулся немецкий авиатор Бендер. В своей теории он использовал также идеи американца Маршала Б. Гарднера, доказывавшего в работе 1913 г., что солнце находится не над землей, а внутри, причем его лучи оказывают на жителей земли давление, удерживающее их на вогнутой поверхности. Наружная поверхность сферы представляет собой бесконечную каменную скалу; в центре сферы — абсолютная пустота, в которой находятся Солнце, Луна и призрачный мир (шар синеватого газа, в котором мерцают зернышки света, принимаемые нами за звезды). В тридцатые годы учение Бендера распространилось среди немецкого офицерства, затем стало одной из официальных космологических теорий немецкого рейха, одобренных самим фюрером. В 1943 г., однако, эта теория потерпела крах, не подтвердившись на практике: пытаясь обнаружить английский флот, немцы направили радары прямо в небо, но не получили желаемого результата. (Этой справкой я обязана М. Д. Столповскому, в свое время обратившему мое внимание на соответствующий эпизод завиральной, но увлекательной книжки: Повель Л., Бержье Ж. Утро магов. Власть магических культов в нацистской Германии. (Пер. с франц.) М., 1991. Есть сомнение, что фамилия первого теоретика «полой вселенной» произносится именно так; в книге он назван «Саймонсом».) Отмечу, что в бумагах Хармса имеется чертеж «полой вселенной», на котором обозначены следующие концентрические сферы (от края к центру): «Земная кора на которой мы живем»; «Море лав»; «Огненное кольцо Тартарара»; «Празвезды»; «Пустота»; «Кольцо движения»; «Кора Земля век» (?); «Жидкая Радуга»; «Яйцо Мира или Ноль».

Я. С.: Я думал, в чем недостаток европейского образа мысли и я нашел его. Этот недостаток: несерьезность или, иначе говоря, талантливость. Про Лао Цзы разве можно сказать, что он талантлив? Он был всю жизнь архивариусом, по-нашему, значит, вроде библиотекаря, а писать не стремился никогда. Кажется, под конец жизни он покинул город и на пути солдат попросил его записать на память то, что он знал. Он больше уже не вернулся. Может быть и первые европейские мыслители были такими же. Но порча началась уже давно, с Сократа, Платона и Аристотеля. И вот, в Европе собственно не было философии. Разве Беркли — философ? Конечно, он очень удобен для истории философии, потому что вся его мысль — пустяковая, годится для оканчивающего гимназию. И все другие тоже боялись касаться основных вещей, даже не замечали их. Так что Канту не трудно было увенчать все это толстой книгой, вообще отрицающей возможность философии... Да, началось с Сократа. Сколько он болтал перед смертью! И все после него писали так, что видно: вот, это я писал. К чему это? Знаешь логику Дармакирти? Это только комментарий на логику Дигнаги. Дигнаги жил в пещере, он написал логику на песке. Кто-то проходил мимо и стер. Снова написал Дигнаги и снова прохожий стер. И так в третий раз. Тогда Дигнаги написал: «Зачем стираешь? Если заметил ошибку, укажи». После того прохожему стало стыдно стирать... Я понял, не надо специально думать, давать себе задания. Надо быть неспособным и несообразительным. Не вносить в писание ничего личного, никаких имен... Прежде мне казался правильным стиль Розанова. Теперь я вижу, это конец. Он и сам говорил, что пишет для уборной. Это звучит красиво, но все же это ни к чему. Все та же европейская линия: Августин — Абеляр — Паскаль — Руссо — Розанов... Итак я отверг последнего (перед ним был Платон), последнего своего кумира. Теперь их больше не осталось.

Л. Л.: Я не сомневаюсь, что они сойдутся. Но это меня не интересует. Я уверен в правильности моей теории, так как проверял ее на фактах, а не на выведенных другими законах. Для этого нужно иметь влечение к языкознанию, а у меня его нет. Мне важно, что моя теория не требует никаких предварительных знаний и никакого другого материала, кроме того, который у всех под руками: слов одного языка. В этом ее отличие от современной науки: та требует особой сложной техники исследования, передаваемой через книги и университеты. А ведь мы всегда, во все времена, мечтали о знании прямом и не обставленном сложными сооружениями: Всмотрись, подумай по cути — и поймешь! Но вся наука сейчас система боковых, периферическиx доказательств, собрание ловких приемов угадывания. Я не верю, что для того, чтобы понять мир, нужно читать философские книги или заниматься в физической лаборатории. Мир, очевидно, устроен так, что его суть сквозит в любом его кусочке.

Д. Д.: Для чего нужен язык, в чем его функция?

Л. Л.: Он разрезает мир на куски и значит подчиняет его. Но он, как и жестикуляция, естественный вывод природы, ее дыхание, жизнь или пение. Человек плывет на звуках, как лодка на море, чем сильнее становится волнение и больше качает, тем ему веселее. Он проделывает все более сложные движения, он узнает существование моря.

Л. Л.: Когда подумаешь, сколько поколений было до тебя, сколько людей работало и исследовало, когда видишь толщину энциклопедического словаря, проникаешься уважением. Однако это неверно. Производное и второстепенное исследовано со страшной подробностью, главное неизвестно точно так же, как тысячи лет назад. Я приведу два примера. Каждый из живших испытывал половое тяготение, удовольствие от поцелуя, некоторых прикосновений и движений. Но никто, хотя опыта тут казалось бы хватает и не нужно никаких специальных лабораторий, не объяснил, что же его тянет, в чем тут удовольствие, почему прикасаются к тому же, проделывают такие движения. Также каждому предстоит умереть. Но никто не сказал ничего толкового о смерти. Никто не поставил даже вопроса прямо: «Все, что мы видим в смерти, это уничтожение тела; все, что нас интересует — есть ли это и уничтожение жизни и сознания». Четыре слова: уничтожение, тело, жизнь, сознание. Но посмотри во все словари и книги, там нет объяснения этих слов; о них либо не упомянуто, либо идет не относящаяся к делу болтовня. Как будто на все это и не смотрели совсем. Действительно, наука уже давно не смотрит прямо, а ощупывает, изучает по мелочам и косвенно. Очевидно, потому что до сих пор, когда смотрели, ничего не видели. И понятно, почему. Ведь все принимали время, пространство, предметность мира за что-то данное, неразложимое, о чем и говорить не стоит, а надо считаться с таким, как все это есть. Это было искажение в самом начале, закрывавшее все пути. Когда, например, Декарт исходил из «Я мыслю, значит я существую», то это была уже насквозь ложная основа. Потому что с еще большим правом можно сказать, что «не я мыслю» или «я не существую», или т. п. Были взяты уже неправильно завязанные узлы и вместо того, чтобы их развязывать, пошли плести дальше. Сейчас, как и всегда, надо начинать с самого начала; и поэтому понятно, что отличительный признак людей, которые это чувствуют, интерес к тому, что такое время. Ибо это замок на двери и его-то и надо открыть, а для этого развинтить. Сейчас надо задавать вопросы прямо, помня, что данные для ответа найдутся, если хорошенько присмотреться.

Н. М. сказал: Меня интересует — питание; числа; насекомые; журналы; стихи; свет; цвета; оптика; занимательное чтение; женщины; пифагорейство-лейбницейство; картинки; устройство жилища; правила жизни; опыты без приборов; задачи; рецептура; масштабы; мировые положения; знаки; спички; рюмки, вилки, ключи и т. п.; чернила, карандаш и бумага; способы письма; искусство разговаривать; взаимоотношения с людьми; гипнотизм; доморощенная философия; люди XX века; скука; проза; кино и фотография; балет; ежедневная запись; природа; «АлександроГриновщина»; история нашего времени; опыты над самим собой; математические действия; магнит; назначение различных предметов и животных; озарение; формы бесконечности; ликвидация брезгливости; терпимость; жалость; чистота и грязь; виды хвастовства; внутреннее строение земли; консерватизм; некоторые разговоры с жен­щинами.

Н. А., отвечая на тот же вопрос, произнес: Архитектура; правила для больших сооружений. Символика; изображение мыслей в виде условного расположения предметов и частей их. Практика религий по перечисленным вещам. Стихи. Разные простые явления — драка, обед, танцы. Мясо и тесто. Водка и пиво. Народная астрономия. Народные числа. Сон. Положения и фигуры революции. Северные народности. Уничтожение французиков. Музыка, ее архитектура, фуги. Строение картин природы. Домашние животные. Звери и насекомые. Птицы. Доброта-Красота-Истина. Фигуры и положения при военных действиях. Смерть. Книга, как ее создать. Буквы, знаки, цифры. Кимвалы. Корабли.

Д. X. сказал, что его интересует. Вот, что его интересует: Писание стихов и узнавание из стихов разных вещей. Проза. Озарение, вдохновение, просветление, сверхсознание, все, что к этому имеет отношение; пути достижения этого; нахождение своей системы достижения. Различные знания, неизвестные науке. Нуль и ноль. Числа, особенно не связанные порядком последовательности. Знаки. Буквы. Шрифты и почерка. Все логически бессмысленное и нелепое. Все вызывающее смех, юмор. Глупость. Естественные мыслители. Приметы старинные и заново выдуманные кем бы то ни было. Чудо. Фокусы (без аппаратов). Человеческие, частные взаимоотношения. Хороший тон. Человеческие лица. Запахи. Уничтожение брезгливости. Умывание, купание, ванна. Чистота и грязь. Пища. Приготовление некоторых блюд. Убранство обеденного стола. Устройство дома, квартиры и комнаты. Одежда, мужская и женская. Вопросы ношения одежды. Курение (трубки и сигары). Что делают люди наедине с собой. Сон. Записные книжки. Писание на бумаге чернилами или карандашом. Бумага, чернила, карандаш. Ежедневная запись событий. Запись погоды. Фазы луны. Вид неба и воды. Колесо. Палки, трости, жезлы. Муравейник. Маленькие гладкошерстные собаки. Каббала. Пифагор. Театр (свой). Пение. Церковное богослужение и пение. Всякие обряды. Карманные часы и хронометры. Пластроны. Женщины, но только моего любимого типа. Половая физиология женщин. Молчание.

Л. Л. интересует: Время. Превращение и уничтожение пространства. Несуществование и непредметное существование (например,— запах, теплота, погода). Исследование смерти. Как может быть частный случай. Мировые линии, слова, иероглифы. Тело, рост, дыхание, пульс. Сон и видение себя во сне. Сияние, прозрачность, туман. Волна. Форма дерева. Происхождение, рассечение и изменение ощущений. Гамма, спектр. Черный цвет. Смысл чувства (например, — ужас, головокружение). Неубедительность математических доказательств. Строение круга. Вращение, угол, прямая. Шахматная доска, как особый мир. Рай, нравственность и долг. Правила жизни. Счастье и его связь с некоторыми веществами и консистенциями. Чистота. Что значит прекрасное. Окраины, пустыри, заборы; убогость, проституция. Описи, энциклопедии, справочники, иерархии. Предки, евреи. Типы женщин. Причины полового тяготения. Судьбы жизней. Траектория революции. Старость, угасание потребностей. Вода, течение. Трубы, галереи, тюбики. Тропическое чувство. Связь сознания с пространством и личностью. О чем думает вагоновожатый во время работы. Волосы, песок, дождь, звук сирены, мембрана, вокзалы, фонтаны. Совпадения в жизни. Длительность при общении, когда минует уже и интерес, и раздражение, и скука, и усталость. Одинаковое выражение лица у разных женщин в некоторые моменты.

Часть IV

Выбор темы.

Этот элемент естественно отпал в Вашем творчестве — при наличии уже указанного. Стихи не стоят на земле, на той, на которой живем мы. Стихи не повествуют о жизни, происходящей вне пределов нашего наблюдения и опыта, — у них нет композиционных стержней. Летят друг за другом переливающиеся камни и слышатся странные звуки — из пустоты; это отражение несуществующих миров. Так сидит слепой мастер и вытачивает свое фантастическое искусство. Мы очаровались и застыли, — земля уходит из-под ног и трубит издали. А назавтра мы проснемся на тех же самых земных постелях и скажем себе: 

— А старик-то был неправ.

Мысль Введенского все время движется в противоположениях, причем противоположные члены оппозиции отождествляются. Коммуникация предполагает контакт, то есть связь. Введенский утверждает наиболее тесный контакт, но находит его в «бессвязности мира» и в «раздробленности времени». В «Разговорах» Л. Липавского приводятся следующие слова Введенского: «...я убедился в ложности прежних связей (речь идет “о поэтической критике разума более основательной, чем та, отвлеченная” <...> я даже не знаю, должна ли быть одна система связей или их много. И у меня основное ощущение бессвязности мира и раздробленности времени. А так как это противоречит разуму, то значит разум не понимает мира». Тогда же в 1933—34 году он сказал: «Я понял, чем я отличаюсь от прочих писателей, да и вообще от людей. Те говорили: жизнь — мгновение в сравнении с вечностью. Я говорю: она вообще мгновение, даже в сравнении с мгновением». О «мгновенности» жизни писал еще Кьеркегор, его последняя вещь — «Листки» под названием «Мгновение». До Кьеркегора об этом говорил и Паскаль: «большинство людей вообще не живут, так как живут или в воспоминаниях, то есть в том, чего уже нет, или в ожидании будущего, то есть в том, чего еще нет». 

Два человека почти в одно и то же время — в середине тридцатых годов высказали (один по-английски — лингвист Уорф, другой по-русски — Липавский) одну и ту же мысль и даже почти одними и теми же словами: язык делит мир на части. Уорф исходил из Бергсона, Липавский — из других соображений. Вот что оба имели в виду: я вижу мир не таким, как он есть, и не таким, каким вижу, а каким хочу, а иногда и не хочу видеть. Последнее бывает чаще всего, когда в мою жизнь вмешивается чуждая мне — злая или добрая — сила или заговорит совесть. Внешняя мне чуждая сила — воспитание и обучение, также личные черты характера моего «сокровенного сердца человека» — все это определяет мое видение мира. Но воспитание, обучение и общение невозможны без языка или какой-либо другой заменяющей язык знаковой системы. И осознание своих чувств и мыслей, и сознание себя самого о б ы ч н о осуществляется (хотя бы и в молчании) с помощью языка. Я подчеркнул слово обычно, потому что не отрицаю мыслей, не передаваемых словами (Тютчев: «Мысль изреченная есть ложь»)... Не передаваемые словами мысли (может, даже немыслимые мысли), неосознанное сознание и передаваемые словами мысли и состояния сознания, сам язык — вот две основы и отдельной человеческой жизни, и всей человеческой культуры. Первое, может, доходит и до самой глубины жизни и истинной реальности, но не может быть сказано словами; второе передает жизнь, реальность словами, но передает эту реальность преломленной через язык. Тогда мы понимаем ее, но не такой, как она есть, а как ее видят и понимают наши ум, сознание и язык. Язык делит мир на части, чтобы понять его. И понимает части разделенного языком мира. Язык и соединяет разделенные части. Это деление мира на части предполагает и одновременно создает определенный взгляд на мир. При этом возникают два отношения:

1. Отношение разделяющего языка к разделенному — семантическое отношение.

2. Отношение разделенных языком частей — ситуационное отношение.

А. В.: Я читаю Вересаева о Пушкине. Интересно, как противоречивы свидетельские показания даже там, где не может быть места субъективности. Это не случайные ошибки. Сомнительность, неукладываемость в наши логические рамки есть в самой жизни. И мне непонятно, как могли возникнуть фантастические, имеющие точные законы, миры, совсем не похожие на настоящую жизнь. Например, заседание. Или, скажем, роман. В романе описывается жизнь, там будто бы течет время, но оно не имеет ничего общего с настоящим, там нет смены дня и ночи, вспоминают легко чуть не всю жизнь, тогда как на самом деле вряд ли можно вспомнить и вчерашний день. Да и всякое вообще описание неверно. «Человек сидит, у него корабль над головой» все же, наверное, правильнее, чем «человек сидит и читает книгу». Единственный правильный по своему принципу роман, это мой, но он плохо написан.