А.В.: Можно ли на это ответить искусством? Увы, оно субъективно. Поэзия производит только словесное чудо, а не настоящее. Да и как реконструировать мир, неизвестно. Я посягнул на понятия, на исходные обобщения, что до меня никто не делал. Этим я провел как бы поэтическую критику разума — более основательную, чем та, отвлеченная. Я усумнился, что, например, дом, дача и башня связываются и объединяются понятием здание. Может быть, плечо надо связывать с четыре. Я делал это на практике, в поэзии, и тем доказывал. И я убедился в ложности прежних связей, но не могу сказать, какие должны быть новые. Я даже не знаю, должна ли быть одна система связей или их много. И у меня основное ощущение бессвязности мира и раздробленности времени. А так как это противоречит разуму, то значит разум не понимает мира.

Произведения Введенского и Хармса объединяет «звезда бессмыслицы».

Горит бессмыслицы звезда

она одна без дна,

—

пишет Введенский в эпилоге большой (около тысячи строк) драматической поэмы «Кругом возможно Бог».

Я различаю семантическую бессмыслицу, состоящую из нарушений правил обыденной, так называемой «нормальной» речи — и ситуационную бессмыслицу, вытекающую из алогичности человеческих отношений и ситуаций. У Введенского бессмыслица не только ситуаций, но и семантическая, у Хармса преобладает ситуационная — «борьба со смыслами», как он говорит в стихотворении «Молитва» (1931).

У Кафки, Хармса и Введенского бессмысленные ситуации или положения, в которые попадает человек, часто открывают его ноуменальное существо («сокровенный сердца человек») и его отношение к тому, что превосходит его понимание.

Введенский до самого конца не отказался от «звезды бессмыслицы». Его вещи со временем делаются все глубже и сложнее — «звезда бессмыслицы» углубляется, но одновременно проясняется: стиль и характер вещи становятся настолько ясными и прозрачными, что абсурд, алогичность, бессмыслицу я чувствую как мое, именно мое алогичное, абсурдное существование, я уже не вижу их алогичности. Наоборот, логичность, как показывает мне Введенский, это что-то абсолютно чуждое мне, внешнее; сама логичность, сама логика Аристотеля начинает казаться мне абсурдом. Но бессмыслица не относительна. Она — абсолютная реальность — это Логос, ставший плотью. Сам этот личный Логос алогичен, так же, как и Его вочеловечение. Но эта бессмыслица стала пониманием моего существования. Понять бессмыслицу нельзя: понятая бессмыслица уже не бессмыслица. Нельзя также искать смысл бессмыслицы; смысл бессмыслицы — такая же, если не большая, бессмыслица. «Звезда бессмыслицы» — есть то, что нельзя услышать ушами, увидеть глазами, понять умом. Липавский ввел термин: и е р о г л и ф. Иероглиф — некоторое материальное явление, которое я непосредственно ощущаю, чувствую, воспринимаю и которое говорит мне больше того, что им непосредственно выражается. Иероглиф двузначен, он имеет собственное и несобственное значение. Собственное значение иероглифа — его определение как материального явления — физического, биологического, психофизиологического. Его несобственное значение не может быть определено точно и однозначно, его можно передать метафорически, поэтически, иногда соединением логически несовместных понятий, то есть антиномией, противоречием, бессмыслицей.

Легче сказать, почему мы все редко собирались у Введенского и у Хармса. У Введенского — потому, что он был, по словам Липавской, «безбытным». Его комната в двадцатые годы была почти пустой: простая железная кровать, две табуретки и кухонный стол — шести человекам в ней просто негде было даже и поместиться. Он сам раз сказал мне, что номер в гостинице предпочитает с в о е й комнате. Номер в гостинице лишен индивидуальности, это просто временная жилая площадь — оттого Введенский и предпочитал ее с в о е м у дому, с в о е й комнате, с в о е м у столу. Мне кажется, он чувствовал себя в жизни, говоря словами одного псалма, «странником в долине плача». Это может удивить тех, кто знал Введенского только внешне — например, как азартного картежника. Это понятно тем, кто знает его стихи и прозу. И в последний период своей жизни, как говорила его жена Галина Борисовна Викторова, жившая с ним в Харькове, он писал даже не за столом, но просто сидя на стуле и подложив под бумагу книгу.

Что же объединило на многие годы столь разных на первый взгляд поэтов и философов? Это было литературно-философское содружество пяти человек, каждый из которых, хорошо зная свою профессию, в то же время не был узким профессионалом и не боялся вторгаться в «чуждые» области, будь то лингвистика, теория чисел, живопись или музыка.

Эйнштейн, когда его спросили, как он делает свои открытия, сказал: всегда найдется человек, который не знает того, что знают все: он и пытается по-своему решить задачу (передаю не дословно, только смысл). В мысли надо быть смелым и свободным, и всякое исследование, вообще дело, в том числе и в искусстве, надо начинать с самого начала, не полагаясь ни на какие авторитеты, кроме Того, Кто сказал: «Если Сын освободит вас, то истинно свободны будете» (Ин 8:36). Мы хотели быть истинно свободными. Выходя в чуждые, казалось бы, нам области науки и искусства, не боялись выводов, до которых иногда не решались дойти профессионалы.

Третье значение слова “превращение” у Введенского можно назвать онтологическим: отожествление знака с означаемым. См. примечание к стихотворению “Ковер Гортензия” и “Две птички…”.

<...>

Человек из человека — это, по-видимому, античеловек: голос его звучит как эхо, т. е. отражение звука, медаль у него — не на груди, а на спине, рука — обратная, рыбы в его мире “плавают во мгле / отражаясь как в стекле”. В каждом человеке должно быть есть некоторое раздвоение — я и мое анти я. Но Введенский понимает его не психологически или субъективно, а абсолютно и онтологически, ведь рыбы, плавающие во мгле — это уже не мое анти я, а анти-мир.

<...>

Г. Наан в статье “Проблемы релятивистской космологии” (Эйнштейновский сборник. М., 1966, с. 356) приводит одну из гипотез о возникновении мира и антимира: первоначальное ничто разделилось на нечто и антинечто, так возник наш мир и антимир. Ничто — нигде и никогда, точнее ни где и ни когда, т. е. не в пространстве и не во времени. И также не мир в пространстве и времени, а пространство и время в мире (Эйнштейн, Минковский, а до них — Августин). Поэтому нельзя спрашивать и о антимире: где он? <...> Наан говорит: ничтораскололось и стал мир и антимир. Введенский говорит: человек ИЗ человека. Наан дает научную модель антимира, Введенский — поэтическую. Обе модели одинаково не понятны, хотя может быть и истинны. Истинность и понятность — разные понятия, а в наиболее важных и серьезных вопросах даже несовместные».

В 1978 году Друскин написал подробное примечание к этому тексту. (К строкам я решил что это опыт / превращения предмета / из железа в слово, в ропот, / в сон, в несчастье, в каплю света): «Бессмысленное слово или бессмысленная последовательность слов не имеет смысла, но имеет значение, которое не может быть рационально определено; иногда оно настолько неясно, что вообще трудно что-либо сказать о нем, иногда же оно высказывается антиномией или постулированием, т. е. требованием совместить два несовместных понятия. У человека помимо ума есть еще, во-первых, чувство или душевное и, во-вторых, дух или духовное. Во-первых: вполне адэкватно чувство не может быть определено рационально, тем более, когда это чувство амбивалентно, например, симпатическая антипатия или антипатическая симпатия. Противоречие ум понять не может, в крайнем случае, только сформулировать в виде антиномии или пары несовместных понятий. Чувство в некоторых случаях может не понять, а именно почувствовать, ощутить, принять противоречие. Во-вторых: тем более это относится к духовному. Духовное, говорит Киркегаар, высказывается не прямой речью, а косвенной, духовное — парадокс, по-русски — бессмыслица.

В Фонде (№ 14) хранится записанный Друскиным в 1968 году разговор его с Т. Липавской по поводу этого стихотворения, где она, в частности, говорит: «Я не вижу ничего цинического, неприятного или нечистого в «Куприянове и Наташе», скорее антиэротическое. Я чувствую тоску и одиночество, это прощание со мною. Там есть даже две строки из стихотворения 1920 г., посвященного мне, только тогда это было сказано в настоящем времени: «я не верю в количество звезд, я верю в одну звезду», а здесь в прошлом: «я верил в одну звезду» (л. 1). Друскин отвечает: «<...> все литературные исследования, ищущие последнюю причину и смысл вещи в личных настроениях автора, в интимных событиях из его жизни или в социальных условиях — все такие исследования идут <...> по плесени на поверхности жизни. Все исследования <такого> типа <...> — лакейское подсматривание интимной жизни гения» (Л. 1—2). Ниже Друскин рассматривает все стихотворение как «теологический трактат». О «черве», который появляется в ремарке-рефрене, он пишет: «Мне кажется, это тот червь, о котором говорит Христос Мк 9:43—44: …в геенну, в огонь неугасимый, где червь их не умирает, и огонь не угасает.

Этот червь, который грызет грешника, необязательно в будущей жизни, он грызет нас уже здесь, в этой жизни. Не Бог наказывает грешника, сам грех ест грешника».

не взирая на четверг — некоторый свет на загадочное пристрастие Введенского именно к этому дню недели, который в некоторых вещах просто заменяет слово «день», проливает замечательное соображение Вл.Эрля по поводу строки а на блюдечке четверг из стих. «Мир»: «Строка, очевидно, реминисцирует ст-ние А. Крученых «Мироздание начинается с четверга…», с свою очередь восходящее к библейскому: «И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной, для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен и дней, и годов… И был вечер, и было утро: день четвертый» (Быт 1:14—19). Таким образом, можно считать, что Введенский, вслед за Крученых, началом мироздания считал именно четверг — день сотворения времени» (ПСП 1993. Т. 1. С. 255).

Пускай бегает мышь по камню. Считай только каждый ее шаг. Забудь только слово каждый, забудь только слово шаг. Тогда каждый ее шаг покажется новым движением. Потом так как у тебя справедливо исчезло восприятие ряда движений как чего-то целого что ты называл ошибочно шагом (Ты путал движение, и время с пространством. Ты неверно накладывал их друг на друга.) то движение у тебя начнет дробиться, оно придет почти к нулю. Начнется мерцание. Мышь начнет мерцать. Оглянись: мир мерцает (как мышь).

«Серая тетрадь» 

Названия минут, секунд, часов, дней, недель и месяцев, отвлекают нас даже от нашего поверхностного понимания времени. Все эти названия аналогичны, либо предметам, либо понятиям и исчислениям пространства. Поэтому прожитая неделя лежит перед нами как убитый олень. Это было бы так, если бы время только помогало счету пространства, если бы это была двойная бухгалтерия. Если бы время было зеркальным изображением предметов. На самом деле предметы это слабое зеркальное изображение времени. Предметов нет. На, поди их возьми. Если с часов стереть цифры, если забыть ложные названия, то уже может быть время захочет показать нам свое тихое туловище, себя во весь рост.

«Серая тетрадь» 

Все что я здесь пытаюсь написать о Времени, является строго говоря неверным. Причин этому две. 1) всякий человек, который хоть сколько-нибудь не понял время, а только не понявший хотя бы немного понял его, должен перестать понимать и все существующее. 2) Наша человеческая логика, и наш язык не соответствуют времени, ни в каком ни в элементарном ни в сложном его понимании. Наша логика и наш язык скользят по поверхности времени. Тем не менее, м. б. что-нибудь можно попробовать и написать если и не о времени, не по поводу непонимания времени, то хотя бы попробовать установить те некоторые положения нашего поверхностного ощущения времени, и на основании их нам может стать ясным путь в Смерть, и в сумрак, в Широкое непонимание.

Если мы почувствуем дикое непонимание, то мы будем знать что этому непониманию никто не сможет противопоставить ничего ясного. Горе нам, задумавшимся о времени. Но потом при разрастании этого непонимания тебе и мне станет ясно что нету, ни горя, ни нам, ни задумавшимся, ни времени.

«Серая тетрадь» 

Перед каждым словом я ставлю вопрос: что оно значит, и над каждым словом я ставлю показатель его времени. Где дорогая душечка Маша и где ее убогие руки глаза и прочие части? Где она ходит убитая или живая. Мне невмоготу. Кому? мне. Что? невмоготу. Я один как свеча. Я семь минут пятого один 8 минут пятого, как девять минут пятого свеча 10 минут пятого. Мгновенья как не бывало. Четырех часов тоже. Окна тоже. Но все то же самое.

Темнеет, светает, ни сна не видать,

где море, где слово, где тень, где тетрадь.

всему наступает сто пятьдесят пять.

«Серая тетрадь» 

Господа, господа

Все предметы. Всякий камень

Рыбы, птицы, стул и пламень

Горы, яблоки, вода,

Брат, жена, отец и лев,

Руки, тысячи и лица,

Войну, и хижину, и гнев,

Дыхание горизонтальных рек,

Занес в свои таблицы

Неумный человек.

Если создан стул то зачем?

Затем, что я на нем сижу и мясо ем.

Если сделана мановением руки река,

Мы полагаем, что сделана она для наполнения нашего

мочевого пузырька.

Если сделаны небеса,

Они должны показывать научные чудеса.

Также созданы мужские горы,

Назначения, туман и мать,

Если мы заводим разговоры,

Вы дураки должны их понимать.

«Кругом возможно Бог»