Consolatio Philosophae

Нормально, когда философский трактат читает преподаватель, ему для работы нужно. Нор­мально, когда студент (скрипя зубами и скрепя сердце) — ему для учебы. Ненормально, когда я, на сорок девятом году жизни, никакого отношения к философии не имеющая и не само­го большого ума. Однако потребность читать работы философов время от времени настига­ет с неотвратимостью категорического императива, и, не умея противостоять, берусь за то, до чего удается дотянуться: от Платона до Кьеркегора. Наверно потому, что чтение фило­софии особым образом организует мышление, на некоторое время придает аморфному чет­кую структуру. Для интеллекта как профилактический визит к стоматологу для полости рта. Нет, не ужасное сравнение: «Из­вестно ли тебе, – говорит она, – что все сущее дотоле длится и существует, доколе оно едино, но гибнет и разрушается, как только перестает быть единым?» Необходимость содержать в порядке ум для меня залог единства. Есть ли для тебя что-нибудь драгоценнее тебя самого?

А началось с Боэция в 1996 году. Я тогда открыла для себя Андрея Лазарчука, читала подряд и в его «Транквилиуме» эпиграфы к частям романа взяты из «Утешения философией». Не знаю, способствовала ли любовь к автору более пристальному, чем обычно бывает, интересу к эпиграфам или слова Боэция так уж поразили, что совершенно увязла в обаянии писателя, но как-то получилось, что книга уже давно была прочитана и отложена (и перечитывалась после раза два), а те отрывки про «это самое место, которое ты называешь изгнанием», про «есть ли что на свете более ценное для тебя, чем ты сам», про « всякое различие разъединяет, а подобие стремится к подобию» - они впечатались в память, влились, как вода в сосуд, словно всегда там были. И случалось бессонными ночами, когда накатывал ужас перед жизнью (экзистенциальный?), повторять по кругу, как мантру. Убеждаясь, что утешение философией вещь действенная . По крайней мере, для меня.

Прочесть полностью не стремилась. Случая не выпадало и боялась, что непосредственный контакт убьет очарование первой любви. Пока не узнала о новом переводе Шмаракова. А к Роману Львовичу я с большой читательской любовью за «Овидия в изгнании» и «Каллиопу», и с куда меньшей за «Жнецов» и «Скворцов» (мои вкусы более тяготеют к мейнстриму, нежели к безупречным стилизациям). Однако написанное им умеет очищать ум от шелухи повседневности. Явился повод прочесть «Утешение философией». Дальше для себя, чтобы не потерять впечатления. Труд состоит из пяти книг, написан в форме платоновского диалога, наподобие «Государства», где роль Сократа отдана Философии, а с обязанностью Главкона задавать наводящие вопросы, горячо соглашаться и время от времени выражать осторожное недоверие, не без изящества справляется сам Бозций. Прозаические фрагменты перемежаются поэтическими вставками, долженствующими еще более укрепить читателя в добродетели, подытожить сказанное и наметить пути дальнейших рассуждений.

Первая книга знакомит читателя с рассказчиком и кратко обрисовывает беды-злосчастия, обрушившиеся на него по вине доноса недостойных противников. Стеная над злосчастной судьбой и не находя утешения, Боэций удостаивается визите прекрасной дамы. Не подумайте худого, это персонификация Философии (а последующий долгий диалог между ними дает положительный ответ на вечный вопрос «возможна ли между мужчиной и женщиной дружба без сексуального подтекста»). Итак, Философия является, дабы утешить адепта, объясняя ему, что главная причина сегодняшних его несчастий в том, что под градом обрушившихся неприятностей, он позволил себе забыть о том, что есть он сам. Возвращение в себя и к себе решено начать с гомеопатических средств, постепенно переходя к сильнейшим и увеличивая дозы, когда пораженный душевной хворью организм достаточно укрепится, чтобы воспринять лекарство..

Книга вторая посвящена рассуждениям о Фортуне, на переменчивость которой Боэций сетует. Как дважды два Философия доказывает ему, что сему обстоятельству следует радоваться, а не огорчаться, потому что: во-первых сам он, его жена, дети и тесть (тесть, о да!) живы, здравствуют и пребывают в приличных должностях (кроме жены). Во-вторых внутренняя сущность Фортуны такова, что она представляет собой колесо: за подъемом неизбежен спад, а за спадом последует новый подъем. В-третьих, если у тебя что-то отнялось, так оно, верно, не очень и нужно было, а если чем хорошим обладаешь, то заслуга в том не твоя, но эссенциальное достоинство предмета.

Книга третья знаменует переход от умягчающих припарок к более радикальным средствам. Поговорим о Благе, что оно есть и отчего все к нему стремятся. Поочередно выдвигая на передний план соблазны, к которым влекутся люди: власть, богатство, популярность, Философия опровергает абсолютную ценность, показывая червоточину в каждом из них, искаженных мирским восприятием. Но нельзя отрицать, что существует абсолютное благо и оно есть Бог и содержится в Боге. Все, что не Он — есть обман, ложные блага, которые принимаются за истинные, но ведут взыскующего к гибели. А подлинное благо в единстве, нарушив которое, человек погибает. - Ну а как же злонравные люди, - возражает Боэций, - живут ведь и в ус не дуют. - Они ошибаются, думая, что живут, на самом деле они мертвы. Кому как, а мне этот поворот разговора нравится и живо напомнил любимый кусочек из пелевинского «Затворника и Шестипалого»: - Все, что люди делают., они делают ради любви. - А как же многие живут без любви. - Они ошибаются, думая, что живут. Виктор Олегович, наверно, тоже утешался философией.

Книга четвертая переходит к тяжелым и темным материям внешнего выражения всегда торжествующей добродетели и всегда наказанного злонравия, и концепции, согласно которой человека злого необходимо жалеть, ибо сам он уже достаточной мерой наказан. Я перечитала трижды, но воспринять смогла лишь приняв априорность загробного воздаяния, метампсихоза или теории инкарнаций. В противном случае, если оперировать понятием «здесь и сейчас» - быть здоровым и богатым лучше, чем бедным и больным, вы, воля ваша, профессор, что-то нескладное придумали. Оно может и умно, но больно непонятно.

Книга пятая посвящена большей частью предвиденью и предопределенности и тут уж я заблудилась в сумрачном лесу. Никак не хватило моего малого разумения на постижение хитросплетенных аргументов. Спасла внутренняя непоколебимая убежденность в том, что мир устроен правильно и справедливо в глобальном смысле, как бы локальные его проявления ни убеждали наблюдателя в обратном. Полагаю, что главный посыл пятой книги в том и заключается.

Боэция так часто поминают, что решил причаститься. Впечатление осталось тяжёлое.
Текст невнятный. Глубоких идей не вижу. Не возникло желание запомнить какую-нибудь цитату. Не понимаю, за что Боэция так хвалят вот уже полторы тысячи лет.
В целом я согласен, что следует стремиться к благу. Вопрос в том, что есть благо? Для христианина вопрос решён: благо есть Бог. Что ж, завидую христианам. У них всё просто: соблюдай заповеди и будешь счастлив.
Кстати, мусульманам труднее. У них аналогичная мысль выражается так: соблюдай заповеди и, возможно, будешь счастлив если того пожелает Аллах. Исламская версия кажется мне более соответствующей самой идее божественности, но это не моё дело, сами пусть разбираются.

Философы почти всегда пишут витиевато. Боэций в этом искусстве преуспел немало:

Завидую христианам снова. У них есть один-единственный постулат, из которого можно бесконечно выводить какие угодно следствия, пока не надоест. Ну или, в случае Боэция, пока не приведут в исполнение смертный приговор.
Философия, посетившая Боэция в тюрьме, именно этим и занимается. Полкниги она ходила вокруг да около, занимаясь натуральной софистикой. Объяснила мне, что богатство, могущество, власть, уважение, почести, чины, знаменитость, слава и всё прочее -- как минимум пустое и даже вредное. Включаем сюда и телесные радости. Наконец на середине третьей книги (из пяти) добралась, кажется до сути. А суть такая:

В общем, всё ясно. Две последние книги я читать не стал. Хорошего понемножку, дальше разбираться в этой софистике просто нет смысла, рассуждений такого рода я слышал тонны.
Может быть, в заключительных книгах и есть что-либо достойное траты времени, но не похоже.

Ну и напоследок ложку ехидства добавлю в бочку не знаю чего.

Перед тем как читать Боэция, рекомендую выучить следующий список:
• Эвр = западный ветер
• Нот = западный дождливый ветер
• Зефир = западный теплый ветер
• Кавр = северо-западный ветер
• Аквилон = сильный северный или северо-западный ветер
• Борей = северный ветер
• Австр = порывистый южный ветер
При этом не удивляйтесь следующим стихам:
Народами, что под семью звездами
В просторах обитали ледяных,
И теми, коих Нот сжигал в пустынях.
В самом деле, почему бы дождливому ветру кого-нибудь не сжечь? Боэций, разумеется, ни при чём, вопрос следует адресовать тому, кто писал пояснение о Ноте.

И вспомните ещё раз того неведомого редактора, когда дойдёте до звёзд. В одном из примечаний он утверждает, что
Сириус – наиболее яркая звезда летнего неба в северном полушарии.
Сейчас как раз лето. Даю рубль всякому, кто увидит в северном полушарии Сириус в ближайшие недели.
Боэций снова не виноват. Он как-никак написал несколько учебников астрономии. Жаль, что филологи никогда не смотрят на небо.

Бог с ним, с Боэцием. Ознакомился, и ладно.
У меня ещё Сенека в очереди. Вот от него ожидаю большего. По крайней мере, о скоротечности жизни он написал славно.

Этот автор по значимости второй после Августина, который будет главным читаемым автором на протяжении многих столетий. Если говорить об Августине и Боэции, они определяют до середины 12 века главные ресурсы, литературные и философские для многих поколений интеллектуалов. От 5 века до середины 12 века их текста будут главными текстами на основании, которых будет развиваться теология, философия и система образований.

Жизнь Боэция трагически оборвалась. Его казнили. Если бы ему удалось осуществить его замысел и перевести все тексты (Аристотеля, ПЛатона), то Запад получил бы полного Платона и Аристотеля уже в начале 6 века. В трактате он пытался оплакивать свою судьбу, но он оплакивал как философ. Говорил, что нет правды на Земле, почему же так, если Бог правит миром, почему праведники страдают, и вот поэтому появилась философия в образе прекрасной дамы, предвосхищения многих средневековых сюжетов. И стала вести с ним диалог, и вот содержания этих диалогов составляет все 5 книг. ЭТо риторические приёмы. Персонификация каких-то важных идей она также античности свойственно. Помним, что и Сократ разговаривал с Законом в тюрьме.

Общий сюжет трактата таков: он находится в тюрьме, жалуется на судьбу, не понимает, как он такой хороший, добрый, благородный человек приговорен к смерти. Его утешают музы. Но вдруг в его темницу появляется прекрасная дама философии и говорит музам, что вместо того, чтобы успокаивать подопечного, вы ему только теребите раны, уходите отсюда. И она выступает не только в образе утешительницы, но она ещё выступает в образе терапевта. Она и лечит. Все эти аргументы она рассматривает, как лекарство души. Это старый образ Платоновской философии. Философия, как лекарство. Во многих диалогах Платона, Сократ говорит о фармацевтике его вопросов. О том, что он излечивает душу, успокаивает душу заговорами, философская речь для него – заговор, чтобы успокоить душу. И Философия она как покровительница всех философов, она выступает баронессой, королевой царства философии. Если представить себе королевство, где правит философия, то это прекрасная дама, правящая философами. Такая вот замена Девы Марии в философском мире. В этом государстве есть и негодяи, например стоики, как считает Боэций. Эпикурейцы и стоики это плохие для него граждане королевства. Ну это так… способ преподавания философии детишкам)))

Ещё в первой книге, когда он описывает Философию – заметен сюжет платоновских диалогов, платоновский философский эрос. Да и, в общем, Боэций находится под влиянием платоновской космологии. После этого идет, поскольку она терапевт, она должна поставить диагноз. А чтобы правильно поставить диагноз нужно исследовать. А поскольку это философия, то она исследует вопросами. Она спрашивает, верит ли он в то, что этим мирозданием управляет Бог, разумное существо, он говорит, что да, и потом она спрашивает, что такое человек. И он даёт ей ответ по Аристотелю, человек это разумное живое существо. После этого она задаёт 3-и вопрос, это, что всё? Да, это всё отвечает. И она говорит, тогда я начну тебя лечить, вначале я тебе дам более простые лекарства, риторические.

Философия и Боэций проходят шаг за шагом главные проблемы философии. Боэций не может понять, сочетать, что мир устроен благим Богом, и тем, что он страдает и хорошие люди страдают, он не может это принять. Для него как бы мир разваливается. Он не понимает почему в разумном порядке праведники страдают. И философия проводит его по всем путям терапии, чтобы показать ему, что это является главным смыслом мироздания. Именно потому что мир устроен справедливо, кажется, что праведники страдают. Но праведники всегда торжествуют, а злые всегда получают по заслугам. Чтобы это доказать ему, она опускается в достаточно сложные аргументы, она учит, что такое Бог, что такое человеческое счастье, что такое свобода и необходимость, что такое время и вечность, что такое судьба в провидении. И там мы видим скрытую полемику с Августином.

И книга за книгой становится всё более насыщенней. Ну как-то так вот, леньки продолжать

Если рассматривать эту книгу и этого автора в масштабах мировой, или даже только западной, философии, то она вторична, пустячна и ей можно пренебречь. Но за весь тысячелетний период Средневековья эта философская работа - лучшая.

Человек томится в ожидании казни и ведёт воображаемой диалог с Философией, представленной в виде почти что богини мудрости. "Почти" потому как он христианин или вынужден им притворяться. Но автора всё равно называли "последним языческим философом".

Боэций уверяется в своей судьбе и питает надежду на вселенскую справедливость. Есть много христианского смирения, но также следы стоической философии - принимать мир бесстрастно таким, какой он есть.

Пожалуй, самое сильное впечатление от данного текста состоит в том, что человек размышляет в заточении, оклеветанный и ожидающий смерти, о Высоком. И пытается осознать что-то большее, чем смог за годы пребывания на высоких должностях в качестве счастливого мужа и гордого отца, имеющего высокий статус государственного мужа и политика.

Можно провести некую параллель с трудом Марка Аврелия "Наедине с собой", в противовес консулу Римской Империи Боэцию, который был к тому же императором этой огромной государственной машины. Тот сидела на поле боя и в палатке размышлял, этот в тюремной келье вспоминал труды Аристотеля и пояснения к ним Порфирия, а напоследок "увидел" прекрасную Философию, которая материализовалась перед ясные очи пленника, которого через полгода ожидает казнь, чтобы наставить на божественные рельсы и придать внутреннему стоическому мировоззрению философа христианский оттенок.

Что ж, читая утешение Боэция, и сама впала в транс... И родились стихи на тему...

Под утренний кофе про род, вид и признак
Читаю Боэция иже с ним призрак
Порфирия, тот, Аристотелю внемля,
Его «Категории» мыслью объемлет,
Пытаясь ввести неофита в те сферы,
Где бродят абстракции, и на примере
Понятней становится сам человечек:
Животное, смертное, смехом отмечен.
Род выше, чем вид, индивид ниже вида,
Такая у каждого в мире планида –
Своя. Уникальность – отличье от равных
По роду и виду. Ты – сам себе главный.
Всё Сущее – десять баз, первопонятий:
Субстанция, место и время, страданье,
Количество, качество и отношенье,
Владение, действие и положенье…
Читаю, вгрызаюсь в гранит давних истин,
И мне в утешенье, что будней рутина
От сложного чтива куда-то уходит,
Боэций меня в свою келью заводит.
И думаю я: вот ведь странное дело,
Сидел в заточеньи пред казнью, но смело
Общался с Гомером, Платоном, Плотином -
Великими греками, мысленной силой
Объять мог века, вспоминал римлян доблесть -
Сенеку стоичного и Цицерона..
Увы, нам и ах: мир – тюрьма и поныне,
И жизнь, словно казнь, смертным дочери-сыну
Сегодня и завтра, живём без ответов
И множим невежество, мудрых заветы
Забыв и отринув запреты на глупость,
Мы смыслы не ищем. Да, здравствует, тупость
И пошлость, как норма, весь род человечий
Скатился в животность, предав человечность…
Боэций, с тобой я сижу в келье тесной
Как будто, сомысленность наша уместна,
Ведь здесь и сейчас – это вечность мгновенья.
Утешусь твоей философией, гений…

***
Боэций с Философией, премудрой девой истины,
беседует неистово о тяжестях судьбы,
в тюремном заключении его удел пожизненный,
когда свершится приговор, и будет кончен пир.

И дева Философия с питомцем в рассуждения
вступает, и ведет его дорогой в небеса,
про благо, что у Бога есть, и про блаженство вечное,
что Зодчему присуще лишь, всё говорит в глаза,

Чтоб сердце успокоилось, и высох горьких слёз поток,
что оклеветан бренностью, врагами был сражён
философ, тем не менее, с ним благо, что дарует Бог,
Он – Вседержитель времени и Сущего Закон.

Фортуна же игривая, изменчива и дерзостна,
одарит, а потом умчит, превратность – рока флёр,
копить обиды тягостно, чтоб боль ушла из сердца вон,
явилась Философия, и благосклонен взор

Сей девы ослепительной, как мудрость, как наитие,
как знания, что стали все опорой для души
и духа утомленного, отчаянье испившего,
но счастие узревшего средь каменной тиши

застенков. Власть, могущество, богатство, слава бренная –
пред мудростью низвергнуты, как пыль. Сияет свет
нездешнего, незримого всеблага, суеверия
упали наземь, и вопрос нашёл единый все-ответ.

Аниций Манлий Северин Боэций, римский государственный деятель и мыслитель-поэт V–VI вв. н. э., написал «Утешение Философией» в ожидании смерти, находясь в застенках короля остготов Теодориха Великого, завоевавшего Рим.

Правильно было бы перевести название этого трактата как «Утешение Философии», потому что опечаленного мыслителя посещает персонифицированная Философия, — она-то и ведёт с ним утешающую беседу. Это необычайно трогательные и настраивающие на экзистенциальные смыслы рассуждения человека, который, будучи на пороге насильственной гибели (казнь в результате сфабрикованного дела), обращается к силам разума и духа, чтобы вселить в своё бытие оптимизм и напомнить себе действительное положение вещей в Космосе.

Когда-то богатому государственному служащему, а теперь брошенному в темницу узнику, Боэцию привиделось, что над его головой

«явилась женщина с ликом, исполненным достоинства, и пылающими очами, зоркостью своей далеко превосходящими человеческие, поражающими живым блеском и неисчерпаемой притягательной силой; хотя была она во цвете лет, никак не верилось, чтобы она принадлежала нашему веку. Трудно было определить и её рост. Ибо казалось, что в одно и то же время она и не превышала обычной человеческой меры, и теменем касалась неба, а если бы она подняла голову повыше, то вторглась бы в самое небо и стала бы невидимой для взирающих на неё людей. Она была облачена в одежды из нетленной ткани, с изощрённым искусством сплетённой из тончайших нитей; их, как позже я узнал, она соткала собственными руками. На них, как на потемневших картинах, лежал налёт забытой старины. На нижнем их крае была выткана греческая буква π [„практика“], а на верхнем — θ [„теория“]. И казалось, что между обеими буквами были обозначены ступени, как бы составляющие лестницу, по которой можно было подняться снизу вверх. Но эту одежду рвали руки каких-то неистовых существ, которые растаскивали её частицы, кто какие мог захватить. В правой руке она держала книги, а в левой — скипетр» (с. 25–25).

Явившаяся в видении Философия, или Премудрость, утешает Боэция и показывает, точнее — напоминает, что его сетования на несправедливость Фортуны, необоснованны и питаемы ложными представлениями о себе и реальности, а основная его беда состоит в том, что он забыл свою истинную природу:

«Теперь мне понятна другая, или, точнее сказать, главная причина твоей болезни. Ты забыл, что есть сам» (с. 48).

Ты забыл, кто ты есть, — вот что, по сути, она ему говорит.

Философия последовательно напоминает Боэцию основное из того, что тот изучал, занимаясь философско-мистическими изысканиями «на досуге», будучи ещё свободным гражданином. Она напоминает ему:

«Очевидно, что исполнено несчастья блаженство бренного мира, непостоянства которого не могут избежать даже терпеливые люди, тем более не радует оно мятущиеся души. Что же, о смертные, стремитесь к внешнему, когда счастье лежит внутри вас? Смущают вас ошибки и заблуждения. Я очерчу тебе кратко границу высшего счастья. Есть ли что-нибудь более ценное для тебя, чем ты сам? Нет, ответишь ты. Если бы ты познал себя, ты обладал бы тем, что никогда бы не пожелал бы выпустить и что Фортуна, покидая тебя, не смогла бы унести. И запомни, блаженство не может быть заключено в случайных вещах. Рассуди так: если блаженство есть высшее благо природы, обладающей разумом, то высшее благо не есть то, что может быть отобрано. Значит, непостоянство Фортуны может способствовать обретению блаженства» (с. 68).

Философия милосердно, но не без строгости возвращает Боэция к припоминанию восприятия вещей, опирающегося не на сиюминутные случайные влечения, но на бытийную мудрость последовательного и целостного постижения невидимого порядка вещей, лежащего в основе мироздания. Мы воспринимаем лишь поверхностные тени проявлений, но есть глубинный космический порядок, царящий в мире и правящий всем. Она напоминает ему о непостоянстве бренного мира, его удач и неудач, она показывает ему, как он может различать истинно благое от условных, конечных, а значит — преходящих событий и суждений людских.

«Тот, кого влечёт быстротечное счастье, и знает, и не знает, что оно изменчиво. Если не знает, то разве может быть счастливой судьба из-за слепоты познания? Если знает, то обязательно боится, как бы не упустить того, что, как он не сомневается, может быть утрачено. Поэтому постоянный страх не позволяет ему быть счастливым» (с. 68–69).

В своих неисследованных представлениях и чувствованиях мы, будучи неотъемлемыми детьми Космоса, словно бы предчувствуем и предзнаем существование высшего Блага, но направляем это предчувствование на вещи бренные, которые являются лишь тусклыми отблесками божественного порядка. Чем больше мы стяжаем имущества, славы, регалий, тем больше мы подвержены или страху потерять всё накопленное (что неминуемо случится), или же неведению-самообману, в котором мы отказываемся прозревать переменчивость Фортуны. Истинного счастья мы не обретаем.

Как сказано в упанишадах, всё, у чего есть начало, есть и конец. Всех нас ожидает страдание о прекращении приятного, ежели мы по-настоящему глубинно не исследуем чертоги своего сердца, первоисточники своего сознавания.

«Зачем привязываешься к внешним благам, как будто они — твоя собственность. Никогда Фортуна не сделает твоим того, что природа сделала тебе чуждым» (с. 72).

Забыв, естественным проявлением Чего Именно мы являемся, мы помутняем наш взор и предаёмся самозабвению. Но вопрошает Философия:

«Разве таков порядок мира, чтобы существо, причастное божественному разуму, могло блистать не иначе как через обладание неодушевлёнными предметами? Другие [существа] довольствуются принадлежащим им, вы же, разумом уподобленные Богу, ищете в низменных вещах украшение отличнейшей природы и не понимаете, какое оскорбление вы наносите этим своему создателю» (с. 74).

Именно через восхождение по лестнице припоминания своего истинного предназначения и своей истинной природы может человек обрести подлинное счастье, подлинную вневременную славу и чистое бытие в единении с источником света Бытия.

Боэций выстраивает этот вдохновлённый текст в виде диалога, поэтапно то принимая перспективу Философии, то отвечая ей со своих позиций. Тем самым «Утешение Философией» представляет собою не просто умозрительное размышление, но психоактивную медитацию и самотерапию (аналогичную процессу «работы с тенью», описываемому Кеном Уилбером): автор возвращает себе отчуждённые аспекты своего высшего потенциала, своей трансперсональной, надличностной мудрости и мистического видения Вселенной как живой, благоприятной космической упорядоченности.

И действительно — в ситуациях упадка духа мы часто можем испытать мгновения припоминания — спонтанного вспоминания подлинных принципов жизни и фундаментальных аспектов, ради чего мы живём. Душа опечаленная вдруг расправляет крылья и вновь устремляется вверх — к высшим началам своего бытия.

Речь здесь не о том, чтобы отказываться от активной, деятельной позиции в этом «бренном мире»: сам Боэций, как римлянин, занимал важнейшие государственные посты и много трудился на благо общества. Но это не мешало его стремлению постигать более глубокий порядок вещей, глубинные основания, на которые можно опираться в жизни. Эти изыскания помогли ему, когда Фортуна показала своё истинное лицо — изменчивость и преходящесть, — и из состоятельной жизни он был брошен в казематы и, в конечном счёте, насильственно лишён жизни. Иными словами, для Боэция теория была не умозрительными концептуализациями, а созерцанием правды бытия, напитывающим его душу экзистенциальной энергией и прозрениями высшей мудрости.

Соприкасаясь с судьбой Боэция, — направляемой, несомненно, Провидением, — мы можем увидеть, что и в те времена были разнообразные неблагоприятные социальные обстоятельства: коррумпированные чиновники, политические интриги, самовластные правители (завоеватель Теодорих Великий в действительности представлял собой комплексную фигуру, весьма благоволившую культуре и положившую основания «остготскому возрождению»). Это раскрывает перед нами обширную историческую и кросскультурную перспективу на всю человеческую цивилизацию, её эволюцию, её бурные потоки и её заводи. Наше сознание получает шанс выйти за пределы сиюминутного хронотопа и расшириться до более целостной, надвисающей, всечеловеческой метаперспективы.

Подобно Арджуне из священной книги «Бхагавад-гита», мы выполняем свой долг, — делаем, что должно, — оперируя в двойственном и состоящем из частностей и полярностей мире, но при этом памятуем о недвойственных истоках Бытия и глубинном порядке Вселенной, движимой космической любовью, или Эросом. Это памятование, постижение глубинного порядка вещей — не просто интеллектуальное занятие, но, как сказал бы Сергей Хоружий, онтологическая трансформация к иному, высшему модусу бытийствования. Подобное преобразование совершается в результате систематического мистико-духовного праксиса.

Верю я, что Боэций и вправду нашёл утешение, породив в процессе самоисцеления текст, вдохновивший — и продолжающий вдохновлять — целые поколения людей на протяжении уже полутора тысяч лет.