The Searcher

– Клятый святой Патрик, – говорит Кел.  – Изгнал весь наш инструментарий.
– Не мог он предвидеть наплыв янки. Вас тогда вообще не изобрели.

Земля оставила позади манящий осенний образ и облеклась новой отрешенной красой. Зелень и золото истончились до акварели, небо – чистый простор блеклой синевы, а горы так отчетливы, что Келу кажется зримым четко и внятно каждый далекий пучок буреющего вереска. Обочины по-прежнему мягкие после дождя, в рытвинах лужи. Выдохи Кела дымчато разливаются в воздухе.

Он знает, что должен это сделать, и он готов. Ясности у него нет в другом, – что делать после.

Настоящая загадка, ключ к которой Кел мечтал бы сейчас получить, в том, как, вроде бы поступая правильно, он ухитряется облажаться во всем.

Март с самого начала был склонен одобрять Кела. Ему нравится беседовать, и за шестьдесят один год в этих краях он высосал сок из всех местных. Кел, с точки зрения Марта, – чисто Рождество.

До прошлой недели он предполагал, что его тут приняли если и не с распростертыми объятиями, то хотя бы как умеренно занимательное природное явление – как, скажем, морского котика, поселившегося в реке. Очевидно, он навсегда останется пришлым, но ему уже начало казаться, что это пустяки. Теперь все не так однозначно.

- Лицо у нее было, как бульдожка ссаки с крапивы слизывает.

Девятнадцать – самый возраст наворотить всякого, что способно перегревать человеку мозги.

Лучше всех девятнадцатилетку знают его дружбаны – и девушка, если у девятнадцатилетки есть хорошая.

Вид у Трея осунувшийся, свернутый в себя - как у бездомных детей, на кого выливается гораздо больше жизни, чем они в силах впитать.

В этих же местах первый свет растекается по полям, словно творится нечто священное, зажигает искры на миллионах росинок и превращает паутины на изгороди в радуги; туман вьется над травами, а первые кличи птиц и овец, кажется, легко преодолевают многие мили.

Нравственность – нечто большее, чем терминология.

В основном дискуссии тут потасканные-такие тянутся годами или даже десятилетиями, время от времени возникая, когда нет ничего свежего для обсуждения.

Мудр тот человек, кто просекает необходимость в совете местного, знающего, что тут куда.

– Хочешь, чтоб я тебя мистером Лавином звал, а?
– Чего ж нет-то? Добавим местам ентим чуток изыска. Можешь кланяться мне со своего трактора, когда мимо катишься.

Девятнадцатилетки, чуть ли не все до единого, не стоят на земле, считает он. Отрываются от семей и не находят никого, с кем зачалиться; мотает их, как перекати-поле. Неизвестные величины они - даже для тех, кто когда-то знал всю их подноготную.

Говорю тебе, братец, – ежели женщине что на ум взбредет, оно оттуда не денется.

Ай, да брось уже егозить и мельтешить, братан, – велит Март Келу. – Ты ж не турист какой, что заехал на пинту “Гиннесса” к живописным аборигенам и сразу в гостиницу. Ты теперь местный, так и веди себя, как мы. Не надо мне рассказывать, что ты ничего буйного не вытворял под балдой.

Выпивка пахнет подозрительно невинно.
– Есусе, хорош клятый букет-то оценивать, – приказывает Март. – Закидывайся.
Кел закидывается. Ожидает, что пойдет как керосин, но вкуса почти никакого, да и не жжется оно так, чтоб рожи корчить.
– Хорошая штука, – говорит.
– О чем и толкую! – говорит Март. – Гладко, как сливки. Этот малый – художник.
И вот тут потин догоняет Кела, банкетка под ним делается неосязаемой, а комната, медленно подергиваясь, начинает вращаться.

Мистер Дуайер, – сообщает Март Келу, – превосходнейший самогонщик на все три графства. Мастер своего дела, как есть. – Малахи скромно улыбается. – Время от времени, когда у Малахи оказывается на руках особенно изысканный продукт, он любезно соглашается привезти сюда немного и поделиться с нами. В порядке служения обществу, как ты б выразился. По-моему, ты заслужил возможность опробовать этот товар.