Буря

Синьор, как ни похвальна прямота,
Сейчас она груба и неуместна.
Накладывать на рану должно пластырь,
А вы лишь растравляете ее.

Если бы хоть один из его карманов мог заговорить, то обвинил бы его во лжи.

Эти утешения ему так же по нутру, как остывшая похлебка.

Он тиною затянут,
И станет плоть его песком,
Кораллом кости станут.
Он не исчезнет, будет он
Лишь в дивной форме воплощен.

Он грань хотел стереть меж тем, чем был
И чем казался;

Сердце кровью облилось при мысли
О том, что я напомнила невольно
Вам горести былые…

пусть доброе твое не стонет сердце

«Прощай, хозяин мой, прощай!..
Не стану я ему в угоду
Весь день таскать дрова и воду,
И рыбу загонять в запруду,
И стол скоблить, и мыть посуду.
Прочь, рабство, прочь, обман!
Бан-бан! Ка… Калибан,
Ты больше не один:
Вот новый господин!
Твой добрый господин!

Не отвергайте сна. Он посещает
Так редко тех, кто горем удручен.
Сон – лучший утешитель.

«Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!»

Злодеев носит и благое чрево.

Но все-таки я бы предпочел умереть сухой смертью!

Прощенье благороднее, чем месть. Раскаялись - и мне того довольно.

Дьявол. Дьявола исчадье. Преодолеть воспитанья никакие. Весь труд впустую, весь!

Если б его камзол и панталоны могли заговорить — ох, уличили бы они его во лжи!

Легко добытому цена два гроша.

В таком прекрасном храме не может угнездиться злобный дух.

Мое доверье бесхитростное, никаких границ не знавшее, в нем породило фальшь такую же безграничную.

Калибан
Пойдем, я покажу тебе весь остров.
Я буду ноги целовать тебе.
Прошу, будь моим богом!

Себастьян
Ты спишь?

Антонио
А разве ты меня не слышал?

Себастьян
Нет, слышал. Но, конечно, это сон.
Ты говорил во сне. Что ты сказал?

Ты странно спишь — с открытыми глазами:
Ты ходишь, говорить и видишь сны —
Все сразу.