Цитаты из книги Thousand Cranes

Впрочем, я не считаю, что это был грех. Это было ее горе. Так мне кажется… Ведь грех остается навсегда в человеке, а горе проходит…

Кикудзи понял, какой глубокий смысл вкладывала Фумико в слово «простить» – не только не винить, но и забыть, не трогать, не тревожить.

Я, единственный ребёнок, сейчас сижу в одинокой горной гостинице и жажду, жажду увидеть моего старшего брата. Позвать бы его, несуществующего и никогда не существовавшего! Пусть не старший брат, пусть будет младший или старшая сестра... Лишь бы родной человек... Смешно, наверно, что мне хочется позвать не рожденных на свет братьев и сестёр...

- Знаете поговорку: «У змеи змеиная тропка».

– Вчера вечером я рассматривал твое кольцо. Необыкновенно красивый камень!.. – Да. Это светящийся опал. А блеск моря сейчас похож на блеск сапфира или рубина… Нет, бриллианта! Только у бриллиантов бывает такое сияние.

Море сверкало серебром. Кикудзи заметил, что серебряное сияние перемещается вместе с солнцем... – Смотрите, как все искрится. Вон там, прямо под нами, словно первые звезды вышли из моря. Звездочки в звездном сапфире…

- А жизнь отца в несколько раз короче, чем жизнь этой чашки…

Старинные чашки. Их изготовили лет триста, четыреста назад. В строгих линиях ничего вычурного. Впрочем, была в этой строгости своего рода чувственность. И сила…

Две чашки рядом. Две прекрасные души. Кикудзи видел своего отца и мать Фумико.

Чашки… Реальные вещи. Реальные и непорочно прекрасные.

- А вот когда завяжете новые родственные связи, тогда, пожалуйста, рвите старые.

– Кажется, ваша мама любила те две чашки, парные, работы Рёню… И пила из них чай ежедневно. – Да, но чаще все-таки пользовалась этой. Говорила, что в черной и красной чашках теряется зеленый цвет чая. – А ведь верно! На черном и красном фоне зеленый цвет теряет свою прелесть.

- «У доброго дела много помех» – правильная поговорка, так оно обычно и бывает.

-- Ведь настоящая красота чайной посуды проявляется только в сочетании с другой посудой для чайной церемонии.

В лесу, над храмом, садилось солнце. Багровое и круглое, как шар, оно медленно катилось по ветвям деревьев. Кроны были совсем черные и рельефно выделялись на фоне зарева.

Перекатывающееся с ветки на ветку темно-красное солнце обжигало глаза, и Кикудзи закрыл их. И тогда ему вдруг показалось, что белый тысячекрылый журавль, выпорхнувший из розового фуросики Юкико и прорвавшийся сквозь багровый закат, влетел под его плотно сомкнутые веки

– Это Мунэюки. Картина написана к стихам: «Опять зеленеет сосна вековая, и даже нетленная хвоя свой цвет изменяет весной».

В токонома в плоской вазе стояли ирисы.

И на поясе девушки были красные ирисы. Случайность, конечно… А впрочем, не такая уж случайность: ведь это очень распространенный символ весеннего сезона.

На каменных плитах садовой дорожки, лежали последние отблески заходящего солнца.

Девушка с тысячекрылым журавлем и впрямь очень мила. От нее остается впечатление яркости и свежести.