Нам никогда не удаётся уйти бесконечно далеко от тех, кого мы ненавидим. Можно также предположить, что нам не дано оказаться бесконечным близко к тем, кого мы любим.

Тебя нет, ты мертв. Ты сидишь на этом холодном, забытом богом и людьми островке; никто, на многие десятки миль вокруг, не может тебе помочь. Ты мертв, ты мертв, - повторял Я себе вслух, скручивая сигарету. - Твое положение на сегодняшний день таково: ты мертв. Следовательно, если тебе не удастся выкрутиться, ты ничего не потеряешь. Но если сможешь спастись, в награду получишь все - жизнь.

Нашей родиной было не географическое понятие, а мечта о будущем.

"А теперь, друг мой, расскажите мне в двух словах, чем вы намерены заниматься в будущем", - завершил он свою речь.
"Как вы можете говорить об этом, когда умираете?" - спросил я, заливаясь горькими слезами.
"А с чего вы взяли, что такие люди, как я, умирают?" - резко ответил он мне.
В тот день мы оба вышли за порог нашего дома, чтобы больше никогда туда не вернуться.

Ешь с аппетитом, работай не покладая рук, смотри почаще в зеркало, чтобы не забыть свое лицо, говори вслух сам с собой, чтобы не потерять дар речи, и занимай голову простыми задачами. И все будет хорошо.

В нашем мире можно действовать только в двух направлениях: двигаясь вперед, к жизни, или назад, к смерти. Самый непросвещенный угольщик мог избрать путь жизни, а какой–нибудь литературный гений, озабоченный судьбами страны и эпохи, – путь смерти.

Я сел на берегу и обнял свою винтовку, как ребенка. Потом стал запрокидываться назад, пока спина не коснулась песчаного матраса. Решительно, в этом мире не существует никаких неожиданностей, все предсказуемо. Я задал себе один из тех вопросов, на которые мы находим ответ раньше, чем успеваем их произнести: где он теперь, мой Треугольник, где?
Солнце садилось.

Поэтому мной овладевала такая грусть: маяк помог мне понять, что познание истины не изменит жизнь.

Вулкан для Помпеи сделал то же самое, что Анерис – для моей любви: она разрушала ее и одновременно сохраняла навеки.

Когда взрослые сталкиваются с ребяческим эгоизмом, их боли и невзгоды отступают: наверное, не выдерживая сравнения. Я: Чем кончится эта война миров? Он: Какая тут теплая постель!

Батис переживает что-то вроде вечной смерти. Вечером звучит сигнал тревоги:
– Zum Leuchtturm! На маяк!

Развивая мысли Мусаши: доблесть воина определяется не тем делом, за которое он борется, а тем уроком, который он способен извлечь для себя из борьбы. К несчастью, этот афоризм на маяке теряет всякий смысл.

– Он не был содомитом, а всего лишь итальянцем, – повторял Батис, поднимаясь по лестнице. Он смеялся и снова произносил концовку этого неизвестного мне рассказа.

Его необщительность не была приспособлением к окружающей обстановке, она служила способом выражения сущности этого человека, злого и эгоистичного, как дикий кот.

Опыт Батиса говорил о том, что поведение лягушанов не подчиняется никакой логике: они могли напасть в любой момент.
– Это вам не расписание прусской железной дороги, – предупреждал он меня.

Немало поэтов воспели тоску по родине. Я никогда не был ценителем поэзии. Мне кажется, что боль – это состояние, которое предшествует языку, а потому всякая попытка выразить ее обречена на провал. А кроме того, у меня не было родины.

Мне показалось, что этот человек обладал завышенным самомнением, раз все предложения начинались с его имени. Была ли причиной тому ничтожность его личности или самовлюбленность – эти недостатки достаточно часто сопутствуют друг другу – одно было ясно: он во что бы то ни стало хотел самоутвердиться.

Благословенны наши предки ирландцы, решившие когда-то в незапамятные времена построить каменные изгороди, покрывающие сетью весь остров. Мне не раз приходилось прятаться за ними или скрываться в их лабиринтах. Это хороший пример того, что в войнах участвуют как силы настоящего, так и давно минувшего.