Цитаты из книги Дэниэл молчит

На обратном пути я перебирала в уме все возможные вопросы Стивена. Он весь вечер, наверное, посвятил Эмили: читал книжки, готовил «понарошку» торты для ее мультяшных героев, запускал Дамбо в полет. Эмили очень плохо без него. По вечерам она часто плакала и колотила меня кулачками, требуя вернуть папу домой. Ради дочери я пошла бы на любые хитрости, угрозы, подкуп, в том числе и сексуальный. Я не колебалась бы, если бы могла заманить Стивена хвалебной одой или танцами у шеста в нашей гостиной. Я изливала бы свои чувства ямбом, взметая обнаженную ногу на шест.

Впрочем, и мои собственные знакомые — из дородовой группы, например — тоже куда-то испарились. У всех нормальные дети и повседневные хлопоты. Муж допоздна торчит на работе, денег ни на что не хватает, в крайнем случае — у ребенка пробки в ушах. Этим круг их забот и ограничивался. А мне было невыносимо тяжело оставаться с ними на одной волне, задавать до чрезвычайности важные вопросы: где им лучше отдыхалось, почему они покупают продукты в магазине за углом, а не в соседнем, довольны ли новой няней, или новой работой, или новорожденным? С другой стороны, я их тоже напрягала, поскольку я — живой пример того, что ни один из нас не застрахован от беды. На моего малыша никто не смотрел с восхищением, зато их дети в моих глазах были гениями, и все потому, что им удавался ошеломительный, волшебный и стопроцентно обыденный трюк: они росли нормальными детьми.

Когда рождается ребенок, у тебя возникает убежденность, что если ты умрешь, сердце малыша будет навсегда разбито. Ведь он еще совсем кроха, который и часа не может без тебя прожить, да и кто ему поможет, как не ты, если он, не дай бог, упадет... ...Словом, ты знаешь, — продолжала я, — что если умрешь, то искалечишь ему жизнь. И ты цепляешься за каждую крупицу здоровья, изо всех сил стараешься дожить до конца дня. А назавтра все повторяется. Пусть даже подсознательно, но ты избегаешь ненужного риска. Страхового полиса мало. Сбережения тоже ничего не решают. Ребенку нужна ты, потому что ты знаешь, как подоткнуть ему одеяло, какие он любит сказки, сколько ему почитать на ночь и куда повести в субботу. Ты его любишь, и он любит тебя. И не просто любит! Он — часть тебя, как рука или голова. Он заявляет на тебя права, он считает, что ты принадлежишь ему, как его собственное тело.

Когда рождается ребенок, у тебя возникает убежденность, что если ты умрешь, сердце малыша будет навсегда разбито. Ведь он еще совсем кроха, который и часа не может без тебя прожить, да и кто ему поможет, как не ты, если он, не дай бог, упадет. Правда, все мы так думаем?... — Словом, ты знаешь, — продолжала я, — что если умрешь, то искалечишь ему жизнь. И ты цепляешься за каждую крупицу здоровья, изо всех сил стараешься дожить до конца дня. А назавтра все повторяется. Пусть даже подсознательно, но ты избегаешь ненужного риска. Страхового полиса мало. Сбережения тоже ничего не решают. Ребенку нужна ты, потому что ты знаешь, как подоткнуть ему одеяло, какие он любит сказки, сколько ему почитать на ночь и куда повести в субботу. Ты его любишь, и он любит тебя. И не просто любит! Он — часть тебя, как рука или голова. Он заявляет на тебя права, он считает, что ты принадлежишь ему, как его собственное тело. Но смерти не избежать, и ты утешаешься тем, что однажды он вырастет. Он станет взрослым, будет водить машину, заниматься любовью с женой, проводить время с друзьями, собирать книги, ходить на футбол. Ты точно знаешь, что он не останется на всю жизнь тем несчастным, страдающим, одиноким ребенком, которому сказали, что мама больше никогда не вернется. А теперь, Джейкоб, я расскажу, что будет с Дэниэлом, с моим малышом, который не повзрослеет, потому что он аутист. Когда я умру, то оставлю в этом мире такого же малыша. Он не будет водить машину, обнимать в постели жену, он вообще не станет мужчиной в мире взрослых людей. Он останется все тем же крохой, не способным понять, почему мамы больше нет рядом. Что с ней случилось? Кто ее забрал? В моем случае, Джейкоб, малая вероятность оставить ребенка с разбитым сердцем превратилась в неизбежный факт. Потому что я не бессмертна.

Могла бы по одной этой смене настроения сообразить, чего ждет Стивен от женщины. Чтобы развлекала его, как было принято во времена Эдварда, — приятная беседа, знание истории, виртуозная игра на фортепиано плюс, желательно, на арфе. Иными словами, мне следовало сообразить, что я ему не пара, какого бы высокого мнения он ни был о моих ногах. Я же лишь пожала плечами, дунула на одуванчик, послав крохотные зонтики в сторону Стивена, и заявила, что предпочитаю музыку морских раковин и русалок, ревущих китов и лопочущих дельфинов. И разве необитаемый остров — не симфония сам по себе, если там рождаются все эти звуки, не говоря уж о непрестанном плеске волн о скалы и ласковом шелесте прибоя?