Песни драконов

У других крокодиловых нет таких наростов, и самцы внешне неотличимы от самок, разве что вырастают крупнее. Поэтому они не лежат подолгу, задрав нос, но во время “пения” поднимают хвост и голову, вероятно, чтобы продемонстрировать окружающим свой размер – это еще один “честный сигнал”. Отличить самцов от самок в этот момент легко, потому что только самцы дополняют “песни” инфразвуком. Те из слушателей, кто находится в воде, слышат или чувствуют вибрацию, а те, кто смотрит с берега, видят “танцующую” воду на спине у самцов.

Индийского гавиала особенно часто называют “живым ископаемым”. Гавиалы – последние представители древней ветви крокодиловых, которая когда-то была представлена многочисленными видами по всему свету, от Европы до Аргентины. Большинство гавиалов были морскими; последнего морского гавиала, жившего на Соломоновых островах, люди истребили всего пару тысяч лет тому назад. Сейчас индийский гавиал сохранился всего в нескольких реках Северной Индии и Непала. Он питается почти исключительно рыбой и выглядит как полная противоположность болотного крокодила: челюсти у него необычайно длинные и узкие, с похожими на гребень рядами тонких, очень острых зубов. В отличие от болотных крокодилов, которые убивают 15–20 человек в год, гавиалы ни разу в таком не замечены, хотя трупы иногда едят. Они прекрасные пловцы с гладкой чешуей и длинным хвостом. Я не раз видел, как они ловят рыбу в пенных стремнинах бок о бок с речными дельфинами, обилием которых тоже славится Катерниагат. Но, в отличие от всех прочих ныне живущих крокодиловых, они не умеют ходить по земле, а только ползают на брюхе.
В 2014 году мои коллеги, работавшие на реке Чамбал, обнаружили, что у гавиалов очень сложная система заботы о потомстве. Детеныши из разных выводков собираются в огромные, по нескольку сотен, “детские сады”. Самые крупные гавиалы их охраняют, а те, кто помоложе, приносят корм. Пока что об этом известно только в самых общих чертах, но исследования продолжаются.
Гавиалы намного более пугливые, чем болотные крокодилы. Мне приходилось наблюдать за ними из прибрежных зарослей, потому что в каяке они меня близко не подпускали и бесшумно исчезали в воде. Взрослые самцы были около пяти метров в длину, а на носу у них был огромный, похожий на опухоль нарост. Русское название “гавиал” – искаженный вариант индийского гариал, от слова гхара, означающего “горшок” (русский и хинди происходят от общего языка-предка, на котором говорили на юге современной Украины пять-шесть тысяч лет назад, так что многие слова хинди похожи на русские: агни – “огонь”, бага – “бог”, и так далее). Видимо, нарост на носу гавиала напоминает местным жителям перевернутый горшок. Зоологи до сих пор спорят о том, зачем гавиалам этот нарост.
Самцы с “горшками” часами лежали на пляжах, подняв носы, так что наросты было видно за километр. Как и некоторые другие исследователи, я подумал, что эта поза – сигнал, привлекающий самок и предупреждающий других самцов, что территория занята.

Первый день в Индии, как правило, не самый приятный опыт, даже если вы там уже бывали и знаете, чего ожидать. В отличие от Китая, где искусственное ограничение рождаемости привело к “экономическому чуду”, Индия стала жертвой демографической катастрофы: быстрый рост населения навсегда лишил страну шанса выбраться из массовой нищеты.
Индия, конечно, фантастически колоритна и фотогенична, но она может быть и неожиданно скучной. Ее устаревшая транспортная система не справляется с расстояниями и нагрузкой, так что сотню километров можно ехать на автобусе или по узкоколейке целый день. Чтобы поднять дорожный шлагбаум после прохождения поезда, нередко требуются три чиновника с разными ключами и двадцать минут времени. В Южной Индии большинство жителей немного говорят по-английски, но на севере языком межэтнического общения служит хинди, так что ваш контакт с остальными пассажирами больше похож на взаимоотношения зверя в зоопарке с толпой вокруг клетки. А если появляется кто-то, знающий английский, ситуация меняется на противоположную: вам приходится часами болтать через переводчика с десятками людей. Но, по крайней мере, тут считается неприличным приставать к приезжим с вопросами о религии. В соседнем Пакистане чуть ли не каждый разговор начинается с вопроса, мусульманин ли вы. А в Индии меня спросили об этом только один раз, в мусульманском квартале Джайсалмера.

Разных видов крокодиловых было слишком мало, чтобы я мог надеяться получить маленькое P-значение, просто их сравнив. Но мне все равно обязательно надо было попытаться получить хотя бы общие сведения по как можно большему их количеству. Моя теория очень четко предсказывала, каким должно быть соотношение рева и хлопков головой в “песнях” каждого вида-“специалиста”. Мне совершенно не хотелось проработать над доказательством этой теории много лет, опубликовать результаты, а спустя неделю обнаружить, что какой-нибудь редкий африканский крокодильчик делает все наоборот и все мои логические построения неправильны.

В своих работах Гаррик с коллегами описали два вида весенних “песен” миссисипского аллигатора. Во-первых, “ревущая песня” – впечатляющее чередование голоса и инфразвуковых вибраций, которое я столько раз наблюдал в Эверглейдс. Обычно эту “песню” исполняют хором, в котором участвуют и самцы, и самки (но самки только ревут, а инфразвука не издают). Во-вторых, “шлепающая песня”, которая выглядит очень похоже, только вместо рева аллигатор хлопает по поверхности воды своей массивной головой, как бобер хвостом, производя резкий шлепающий звук. Самцы сопровождают шлепок инфразвуком. Эту “песню” повторяют не больше двух раз и никогда не исполняют хором.
В статьях Гаррика утверждалось, что обе “песни” можно часто наблюдать у аллигаторов Северной и Центральной Флориды. Но в Эверглейдс я почти не видел шлепков. Теперь я заметил, что и китайские аллигаторы очень редко шлепали головой по воде. Откуда такая разница? И зачем вообще аллигаторам два типа “песен”?

Аллигаторовый питомник находился на окраине тихого провинциального городка. В нескольких больших прудах плавали тысячи аллигаторов – маленьких, коренастых, симпатичных, немного похожих на надувного крокодила, который у меня был в детстве. Часть территории представляла собой как бы заповедничек с лесными озерами, где самки могли строить гнезда. Самое большое озеро казалось пустым, но там жили несколько “диких” аллигаторов, самостоятельно добывавших себе пропитание.
Как раз в то время численность китайских аллигаторов в природе достигла самого низкого уровня за всю историю этого древнего вида, появившегося на Земле миллионы лет назад. Их оставалось меньше двадцати, чудом выживших в деревенских прудах. Пруды были разбросаны в десятках километров один от другого среди рисовых и кукурузных полей, так что аллигаторы оказались в изоляции и не размножались. Я нашел одного такого “дикаря” в долине неподалеку, но он был очень тощий, несчастный с виду, и не “пел”. Годом позже в Китае был начат масштабный проект по выпуску аллигаторов на заболоченные островки в дельте Янцзы. Благодаря усилиям Джона Торбьярнарсона с его китайскими коллегами и солидной государственной поддержке проект увенчался успехом, и сейчас аллигаторы уже снова размножаются в природе.
Мне, однако, пришлось изучать их поведение в питомнике. Хотя я уже знал, что даже при содержании в больших прудах аллигаторы ведут себя не совсем так, как дикие, у меня не было выбора. Я начал наблюдать за теми, что жили в самом большом озере. Они были настолько скрытными, что мне стоило труда их отыскать. Большую часть времени они, видимо, проводили в своих глубоких норах, которые позволяют китайским аллигаторам переживать долгие морозные зимы и прятаться от охотников.
Добрался я туда как раз вовремя. Аллигаторы вовсю ухаживали друг за другом и ревели. Я пытался разглядеть, издают ли они инфразвук, но не видел никаких признаков вибрации. Позже китайские биологи выяснили, что на это способны только самые крупные самцы, около двух метров длиной, и даже у них инфразвуковые импульсы совсем короткие.