Песни драконов

Одним из видов, за которыми я наблюдал в Сент-Августине, был сиамский крокодил. Это еще один из крокодилов Азии и Австралии, родственных гребнистому, но не столь крупных и живущих в пресной воде. Сиамский и гребнистый крокодилы легко скрещиваются, и их гибриды очень быстро растут, поэтому их часто выращивают в огромном количестве на коммерческих фермах Азии. Самый большой крокодил, содержащийся сейчас в неволе в США, – сиамско-гребнистый гибрид по имени Утан, живущий в крокодиловом зоопарке в Южной Каролине. Он длиной в семь метров, очень ленив, редко двигается и никогда не “поет”.
Сиамский крокодил родом из Юго-Восточной Азии, где его чуть совсем не истребили охотники. Остались крошечные популяции в самых глухих уголках Камбоджи, Лаоса и Калимантана. По нескольку крокодилов недавно выпустили в национальные парки Вьетнама и Таиланда, где они встречались раньше.
Пара сиамских крокодилов, жившая в Сент-Августине, славилась своими родительскими способностями. Долгие годы среди исследователей ходили слухи, что крокодилы иногда кормят детенышей, но скептики считали все подобные рассказы охотничьими байками. В 2007 году Джон Брюгген сумел снять на видео, как самка сиамского крокодила приносит детенышам ломтики мяса и держит их в воде, пока детеныши отрывают маленькие кусочки. Это открытие имело значение для палеонтологии: пользуясь методом “взятия в скобки”, можно предположить, что даже ранние динозавры уже могли заботиться о потомстве.
Джон также впервые доказал, что отцы у крокодиловых могут принимать участие в воспитании детенышей. Сейчас это считается очевидным фактом, но лет десять назад стало настоящим сюрпризом. Еще одно его открытие – крокодилы, аллигаторы и кайманы могут регулярно поедать фрукты и даже умеют обрывать их с низко свисающих веток. Позже оказалось, что некоторые деревья, растущие по берегам рек, нуждаются в крокодиловых для распространения семян.

Мне до защиты диссертации оставалось три месяца, а Насте – год. Пора было заняться поисками работы. К сожалению, с работой в науке дело обстояло совсем плохо. На протяжении нескольких десятилетий американская система высшего образования работала по принципу пирамиды. Университеты набирали все больше аспирантов в качестве дешевой рабочей силы для преподавания все большему количеству платящих за обучение студентов. В результате перепроизводство докторов наук достигло уровня, при котором получить профессорскую должность стало практически невозможно: на каждую вакансию находятся сотни желающих.

Самый большой и “дикий” лесной массив – национальный парк Ясуни, одно из четырех мест в Южной Америке, где, по-видимому, существует самое высокое биоразнообразие на Земле. К сожалению, в этом регионе есть запасы нефти. В 2007 году президент Корреа пригрозил, что разрешит широкомасштабную добычу нефти в Ясуни, если его стране не заплатят 3600 миллионов долларов выкупа – это примерно половина предполагаемой стоимости нефти, которую можно оттуда выкачать. Собрать удалось всего около 500 миллионов, потому что правительства развитых стран считали это шантажом и не хотели создавать прецедент. Деньги поступили в основном от неправительственных организаций, городских советов и даже стран, где уровень жизни ниже, чем в Эквадоре. До Корреа, видимо, так и не дошло, насколько он опозорил себя и свою страну подобным вымогательством. Летом 2014 года, отказав оппозиции, требовавшей провести референдум, Корреа разрешил добычу нефти в Ясуни и тем обрек парк на превращение в безжизненный край отравленных рек и вытоптанных пастбищ, подобно многим частям Амазонии, до которых нефтяные компании уже добрались.

В горных лесах Анд растет очень много орхидей. Обычно каждый год цветет лишь небольшая часть из них. Порой можно просмотреть тысячи орхидей, растущих на замшелых ветвях деревьев, и не найти ни единого цветка. Но в этом году произошло что-то необычное – возможно, особенно сильные дожди, – и орхидеи зацвели почти все. Лес превратился в фантастическую выставку орхидей, такую влажную, что даже мебель в офисах заповедников покрылась мхом. Эти цветы выглядели совсем не так, как садовые гибриды, продающиеся в цветочных магазинах. У горных орхидей цветки обычно маленькие и, за немногими исключениями, не очень яркие. Даже когда они повсюду, их надо специально высматривать. Некоторые настолько крошечные, что без лупы толком не разглядишь, другие похожи на пчел, улиток, капли росы или кучки сухих листьев. Разнообразие форм у них совершенно поразительное.

Как и во Флориде, американские крокодилы в Перу и Эквадоре не вырастают по-настоящему крупными – вероятно, из-за холодного климата. В эквадорской популяции их всего около полусотни. Тем не менее, судя по собранным Брэндоном Сиделау данным из местных газет, раз в несколько лет им удается поймать рыбака или туриста. В Центральной Америке, где их больше и они крупнее, такое случается по нескольку раз в год. Американский крокодил – сильный, опасный хищник. Тем удивительнее история, происшедшая с костариканским рыбаком Хильберто Шедденом по прозвищу Чито.
В 1991 году Чито нашел в мангровом болоте крокодила с простреленной головой. Местный фермер подстрелил его, потому что крокодил таскал у него коров. Крокодил был еще жив, но крайне истощен. Чито отвез крокодила домой, назвал его Почо и шесть месяцев выхаживал, как больного ребенка. Все это время крокодил жил у него дома. Когда Почо поправился, Чито отпустил его в реку, но крокодил стал настолько ручным, что каждый день приходил к рыбаку домой и спал на веранде. Он приплывал, когда Чито звал его по имени, и они вместе плавали в реке, играли, обнимались и подшучивали друг над другом (например, Почо любил подкрадываться к Чито из-за спины и неожиданно делать вид, что нападает на него с раскрытой пастью, а в последний момент останавливаться и давать поцеловать себя в нос). Почо позволял прикасаться к себе жене и дочери Чито, но к прочим людям относился настороженно и иногда агрессивно, как нормальный дикий крокодил. Со временем эта парочка стала туристической достопримечательностью. Когда я последний раз был в Коста-Рике, то заглянул к ним в гости, хотя еще не занимался в то время крокодилами. Для меня было совершенно очевидно, что Почо получал от игр не меньшее удовольствие, чем Чито. Их дружба продолжалась больше двадцати лет, пока Почо не умер от старости (на его похороны собрались тысячи людей со всей Коста-Рики). За это время почти каждый исследователь крокодилов успел предсказать Чито ужасную смерть в крокодильих зубах, но, хотя Почо вырос до четырех с половиной метров и их игры нередко носили довольно буйный характер, Чито ни разу не получил серьезной царапины. Сейчас, насколько я слышал, он пытается приручить другого крокодила, но трудно сказать, что из этого получится. Обычно настолько ручными становятся только крокодилы и аллигаторы, воспитанные человеком с самого вылупления из яйца, да и то далеко не всегда.

В один прекрасный день я получил письмо от Сохама Мукерджи, молодого индийского зоолога, работающего в “Мадрасском крокодиловом банке”. У них было несколько африканских узкорылых крокодилов. Сохам рассказал, что крокодилы часто ревели и шлепали головами. А потом он добавил фразу, от которой я чуть не подпрыгнул. “В одном бассейне у нас живут только самки, – написал он, – и самая крупная из них часто шлепает головой”.
Это было очень странно. Я ни разу не видел, чтобы самки крокодилов “пели”. Видимо, в отсутствие доминирующего самца главной в группе стала самка, и поэтому… Ну да, ведь шлепки головой – сигнал доминирования. Я, кажется, уже где-то об этом читал?
Быстро схватив с полки несколько старых книг, я бегло пролистал их. Действительно, было давно известно, что шлепки головой у крокодилов – сигнал доминирования. Но ведь передо мной был ответ на вторую половину загадки, мучившей меня столько времени! Как я мог об этом забыть?
Теперь все кусочки головоломки встали на свои места. Моя теория предсказывала, что и аллигаторы, и крокодилы должны чаще реветь и реже шлепать головами в больших водоемах, чем в маленьких. Это предсказание у аллигаторов выполняется только для шлепков, а у крокодилов – только для рева. Аллигаторы всегда много ревут, потому что рев у них имеет вторую функцию: это групповой сигнал, привлекающий больше участников к местам ночных “танцев”, которых у крокодилов не бывает. А крокодилы всегда много шлепают, потому что у них “поют” обычно только доминирующие самцы и шлепки имеют вторую функцию – это сигнал доминирования. У аллигаторов шлепки не имеют такой дополнительной функции, потому что аллигаторы не такие территориальные и у них нет жесткой иерархии.
На мой взгляд, это был замечательно красивый результат. Теперь я был уверен, что диссертация у меня получится хорошая. Но работы оставалось еще много.

Во Флориде столько иноземной фауны, что во многих местах почти не видишь местную. В парке вокруг нашего факультета водились ящерицы анолисы с шести разных Карибских островов, агамы и гигантские улитки из Африки, квакши и игуаны с Кубы, гекконы из Италии, воробьи из Англии, слепозмейки из Индии, мыши из Испании, скворцы майны и тигровые комары из Индокитая, горлицы из Греции, жабы аги и попугаи из Мексики, огненные муравьи из Аргентины, крысы и богомолы из Китая и термиты из Индонезии. Была даже стая сине-желтых ара из Амазонии, каждый день прилетавшая кормиться в кронах пальм. Меня всегда удивляло, как люди, проходившие по дорожкам под пальмами, умудрялись не замечать больших, ярких, шумных птиц, громко кричавших в десяти метрах у них над головами.

Однажды ночью, когда я медленно ехал по знакомой колее вдоль берега лимана, корка твердой глины на дне одной из луж вдруг проломилась, и машина погрузилась в жидкий ил, перемешанный с осколками устриц.
У меня ушло четыре часа, чтобы выкопать глубокую траншею и отвести воду из лужи в лагуну. Потом я попробовал освободить машину. Но липкая грязь держала ее так прочно, что я не мог поднять ее домкратом и подложить ветки под колеса. Лопата под машину не пролезала, и приходилось копать руками. Плававший неподалеку аллигатор явно с большим сочувствием относился к моим усилиям. Каждый раз, как я подходил к берегу, чтобы смыть грязь с рук и ног, он ненавязчиво подплывал поближе с застенчивой, дружелюбной улыбкой, словно предлагая помочь. Меня посетила мысль запрячь его, чтобы вытащить машину (аллигаторы намного сильнее, чем кажутся), но не было длинного каната.
Хуже всего было то, что каждый раз, как я смывал с рук и ног грязь, слой репеллента тоже смывался. Вскоре я был весь в розовый горошек от укусов крошечных мокрецов.
После полуночи стало понятно, что машину поднять не удастся. К счастью, выходить из парка пешком мне не пришлось: сотовый телефон там работал. Я набрал 911, они переадресовали звонок службе безопасности космодрома на мысу Канаверал, и через полчаса ко мне подъехали трое охранников и полицейский. Прибыли они на четырех здоровенных внедорожниках, и я был уверен, что мою “тойоту” они вытащат за две минуты.
Но радовался я рано. Сначала они целый час меня допрашивали. Они даже нашли мой веб-сайт (в каждой машине был спутниковый интернет) и задали множество вопросов о нем. Полицейский отказывался верить, что я сам выкопал траншею, и утверждал, что я вообще все вру. От путешествия в окружную каталажку меня спасло только то, что тремя годами раньше я получил пропуск на космодром, чтобы помочь другу в исследованиях редких мышей на мысу Канаверал (а также чтобы свозить Ками на чудесные безлюдные пляжи в запретной зоне), и с тех пор числился у них в базе данных.
После этого охранники сообщили, что не имеют права пользоваться казенными машинами, чтобы меня вытащить. Мне пришлось вызвать аварийку из ближайшего городка. Еще через час появился старый негр на буксировщике, поболтал с нами минут пять, вытащил “тойоту”, взял с меня сто долларов и уехал.
Охранники тоже смылись, но полицейский остался. Он заявил, что застрял я потому, что выбрал неправильный путь через лужу. Я не согласился. Он вскочил в свой внедорожник, чтобы показать мне правильный путь, и немедленно застрял.
Конечно, он тут же вызвал по радио не успевших далеко уехать охранников. Те вернулись, посмеялись и сказали: “Извини, братец, не имеем права, тачки-то казенные!” К тому времени, как я искупался в лимане и уехал, он как раз звонил негру с буксировщиком.
Мои руки были все в порезах от устричных осколков, но это все равно было замечательное утро. К десяти часам я записал самую последнюю нужную мне аллигаторовую “песню”, почистил колеса от грязи и погнал прямиком в Ноксвилл. До свадьбы оставалась всего неделя.

Проведя несколько дней в Пантанале, мы продолжили путь на юг. Теперь мы искали другой вид – широкомордого каймана. Он невелик (обычно около двух метров в длину) и обладает самыми широкими челюстями из ныне живущих крокодиловых, приспособленными к разгрызанию панцирей черепах и раковин улиток. Когда численность этих кайманов снизилась из-за охоты, начались эпидемии глистов среди скота: оказалось, что личинки глистов живут в пресноводных улитках, которыми питаются кайманы. Как и у всех крокодиловых, пол детенышей у широкомордого каймана определяется температурой в гнезде. Судя по некоторым наблюдениям, самки этого вида научились “выводить” и мальчиков и девочек, откладывая яйца в гнездо в два слоя, температура которых несколько различается.
Если не считать формы челюстей, этот кайман очень похож на жакаре. Там, где встречаются оба вида, широкомордый кайман предпочитает более болотистые места, но вообще-то он “универсал” и водится везде от мангровых лагун до прудов, выкопанных в качестве водопоев для скота. Он может скрещиваться с жакаре, но перемешивания не происходит – видимо, потому, потому что брачный сезон у жакаре на два месяца раньше.