Цитаты из книги A Rising Man

— Ваша задача — занять мисс Брейтуэйт приятным разговором, а пока вы с ней беседуете, как следует рассмотреть ее начальника. Он сидит за перегородкой в дальнем углу комнаты. Только чтобы он вас не заметил. Как думаете, справитесь?
Банерджи с трудом сглотнул. Кажется, он занервничал.
— Не уверен, сэр, — ответил он, оттягивая воротничок рубашки. — Я никогда толком не умел разговаривать с англичанками.
— Да ладно вам, Несокрушим! Вряд ли с ними нужно разговаривать принципиально иначе, чем с индианками.
— Честно признаться, сэр, я и с ними не очень-то умею разговаривать. — У бедняги был такой вид, словно он собирался на собственные похороны. — В нашей культуре общение между представителями разных полов строго ограничено. Я никогда не знаю, что говорить женщинам… Разве что они любят крикет, — просветлел он. — В таком случае никаких проблем.
Судя по виду мисс Брейтуэйт, она вряд ли относилась к людям, на которых можно произвести впечатление, рассуждая о тонкостях игры в крикет.
— А знаете что, — сообразил я, — просто условьтесь с ней о доступе к месту убийства Маколи. Это вам по силам?
Банерджи кивнул с сомнением.
— Отличный настрой, сержант, — похвалил я.

Мы с Дигби прятались под накидками с капюшоном, надетыми поверх самых примитивных тюрбанов, которые нам намотал один из констеблей-сикхов на Лал-базаре, немало повеселив тем самым своих коллег. Я натянул капюшон пониже. Пара сахибов, разгуливающих по Багбазару в ночи, привлекла бы не меньше нежелательного внимания, чем автомобиль, а то и больше, так что мы пробирались тайком, пользуясь темнотой. Точнее, тайком пробирались мы с Дигби. Несокрушим, которому не нужно было скрывать свою внешность, спокойно шел, ни от кого не таясь, в нескольких шагах впереди и следил, чтобы путь был чист. Я мог поклясться, что сержант получает некое извращенное удовольствие от сознания, что он может свободно идти по улице, в то время как нам, англичанам, приходится прятаться в тени.

— Скажите, капитан, — вопросом на вопрос ответил губернатор, — вам случалось во время войны видеть немецкий лагерь для военнопленных?
Я гадал, к чему он клонит.
— Мне повезло избежать этой участи, сэр.
— И тем не менее. Как-то раз я разговаривал с комендантом такого лагеря. Он рассказал мне, что немцы обычно в качестве сторожевых собак в лагерях использовали немецких овчарок. Но только не в его лагере. Он больше любил ротвейлеров. Видите ли, он не очень доверял овчаркам. Это, спору нет, отличные собаки, но в них есть доброе начало. Если обращаться с ними ласково, со временем они отплатят вам тем же. А вот в ротвейлерах доброго начала нет. Они фанатично преданы своим хозяевам и выполнят любую команду, что бы ни случилось. Маколи был ротвейлером нашего правительства. Такие, как он, не поддаются давлению, особенному или какому еще.

На нескольких первых вскрытиях меня выворачивало наизнанку. Не знаю точно, почему, ведь в каком-то смысле это не так уж сильно отличалось от того, что можно видеть на бойне. И все же что-то в нас восстает, противится тому, чтобы стоять и смотреть, как прежде живое существо превращают в груду мяса. Но человек ко всему привыкает. Это одно из наших самых главных умений. Естественные реакции можно отключить или, как в моем случае, разрушить. От них ничего не останется, если года три подряд наблюдать, как расчленяют людей. Я завидовал реакции Банерджи. Точнее, завидовал тому, что он еще был способен реагировать.

При нашем приближении один гигантский часовой сделал шаг вперед и поднял ладонь размером с теннисную ракетку. Водитель резко затормозил. Банерджи вышел из автомобиля и направился к воротам. Часовому он едва доставал до груди. Дальше произошло нечто совершенно неожиданное. Банерджи стал кричать и размахивать руками как безумный, часовой перепугался и тотчас же переменил манеру: начал кланяться и горячо жестикулировать, приглашая нас проехать, а его товарищ стоял вытянувшись по струнке и отдавал нам честь. Это было так же удивительно, как если бы джек-рассел до смерти напугал добермана.