Офицер и шпион

Матье (Дрейфус) трясет мою руку обеими своими:
– Моя семья и я не находим слов благодарности, полковник! (...).
– У вас нет причин для благодарности, – отвечаю я. – Я просто делал то, что подсказывала мне совесть.

– Реальность должна быть преображена в произведение искусства, если угодно.
– Она уже произведение искусства, полковник, – отвечает он. – Теперь требуется только угол атаки.

Я вижу, как в дальнем конце стола Золя делает записи в блокноте.

– И чем дольше длится этот скандал, тем громаднее и абсурднее становится несоответствие между первоначальным преступлением и колоссальными усилиями, которые предпринимаются, чтобы прикрыть юридическую ошибку.

Я пожимаю всем по очереди руки, и обнаруживается, что так или иначе знаю этих людей – внешне или по их деятельности: Жорж Шарпантье (...), Артур Ранк (...), Жозеф Рейнах (...), и, конечно, невысокая толстая фигура, последний человек, которому меня представляют, – Эмиль Золя.

Эмиль Золя написал очередное обращение к согражданам, призывающее их обратить внимание на бедственное положение Дрейфуса: «Он отрезан от всех не только океаном, но и двенадцатью охранниками, которые рядом с ним денно и нощно, словно стена…»

– Когда майор Эстерхази впервые привлек ваше внимание?
– Когда статистический отдел перехватил «пти блю», адресованную ему немецким атташе.

«Что делает человека героем? Мужество, сила, нравственность, способность противостоять превратностям судьбы? Эти ли черты истинно показывают и создают героя?»

Достоевский - "Записки из подполья."

.- И этим людям еще хватает наглости чувствовать свое превосходство над африканцами!

«Что же касается до моего личного мнения, то любить только одно благоденствие даже как-то и неприлично. Хорошо ли, дурно ли, но разломать иногда что-нибудь тоже очень приятно…»

Достоевский - "Записки из подполья."

В чемодан я положил русско-французский словарь и «Записки из подполья» Достоевского – книгу, которую уже начал переводить.

Суд над Дрейфусом проводился поверхностно, судьи действовали предвзято, исходя из уверенности в вине Дрейфуса, и пренебрегали юридическими нормами.

Мои мысли уплывают на восемь тысяч миль к закованному в кандалы человеку на Чертовом острове.

- Заковывать меня в кандалы, когда за мной и без того, словно за диким зверем, денно и нощно наблюдает охранник, вооруженный винтовкой и револьвером! Нет, нужно сказать правду! Это никакая не мера предосторожности. Это мера ненависти и жестокости, приказ пришел из Парижа и отдан теми, кто, будучи не в силах ударить по семье, ударяет по невинному человеку, потому что ни он, ни его семья не желают покорно сносить самую страшную судейскую ошибку, когда-либо совершенную. -(Дрейфус).

– Ну скажите, когда дело сделано, все слова сказаны, какое для вас имеет значение, что один еврей останется на Чертовом острове?
– Для меня это имеет значение, потому что он невиновен, – осторожно говорю я.

Я в моем письме пытался донести до вас один из основных военных принципов: пока еще есть время, необходимо брать инициативу в свои руки.

Начинается какое-то движение – в леднике появляются трещины, ощущаются толчки в глубине земли, это слабые предупредительные сигналы того, что мощные силы пришли в действие.

– Прежде всего я француз и эльзасец. И не предатель. -(Дрейфус).

– Министр, если вы хотите услышать мое откровенное мнение, то все предъявленные обвинения выглядят неконкретными. Мы продемонстрировали, что Дрейфус мог быть предателем, но не доказали этого.

Сила внушения вероломна.