On Earth We're Briefly Gorgeous

Письмо к матери оказывается не эксклюзивный русский жанр.

Необязательно также, чтобы оно было зарифмовано. Все равно получится поэзия. Современная, конечно.

Роман Вуонга не так прост, как может показаться по рекламным закличкам: парень, почти как Штирлиц, учится ценить мгновения. Не учится, а уже научился. Об этом и рассказ.

Но основа его и впрямь может показаться заурядной - традиционный набор популярных ныне тем и способов аранжировки текста. Можно сразу перечислить, как в сопроводительной инструкции.

Элементы автофикшна – да.

Эссеистика – да.

Бессюжетность – да

Smells Like Teen Spirit (ремикс в духе Макото Синкая) – да

История взросления – да

История семьи – тоже да.

Интимность, задушевность, открытость и откровенность до полного самообнажения – да, да, да.

Далее по темам.

Перечислим также кратко. Вдаваться в подробности нет необходимости. Все до боли знакомое по современной литературе, если вы за ней следите: тема памяти, травма, война, мигранты, гомосексуализм, семья, насилие семейное и так, вообще, наркомания (и ее медикаментозные корни) - вполне популярный для американцев сюжет, смерть и скорбь, идентичность, безотцовщина. И, куда же без этого, - «портрет художника в юности». Даже модное в последнее время заигрывание с лингвистикой присутствует. Тут тебе неоднозначность и пластичность языка, его безграничность и ограниченность, для гурманов – легкая нотка этимологии.

По идее все это должно сообщить книге вид довольно потасканный и весьма эклектичный – текст на потребу дня, чистой воды конъюнктура. Выглядит так словно Вуонг разом, книжкой в 250 страниц решил закрыть все мишени, охватить максимально возможную аудиторию, создать дайджест современной романистики. Однако ничего подобного. Ощущение избитости, тривиальности, пустоты, того что ты пробегаешься по многократно читанному не возникает.

Почему?

Возможно потому, что Вуонг правильно поступил, объединив все вышеперечисленное воедино. Разве не так и бывает в жизни? Где война, там и миграция, где миграция, там и поиски идентичности. Вместо разъятого трупа получилась музыка.

Кроме того, типовой набор тем вброшен не бездумно и не потому что так нынче надо писать, чтоб попадать в премии и слыть правильным человеком.

Концептуальная идея, вынесенная в заглавие, уже разгоняет всякого рода уныние и настрой на очередной страдальческий текст из числа запрудивших американскую литературу. Вуонг говорит об уникальности и индивидуальности происходящего, а не жует набивший оскомину формат политкорректного нытья. И тем самым уже отступает от схематизма типовых романов про дисфункциональную семью и травму.

Каждый миг существования дан Вуонгом в логике приятия (печаль, счастье – все его, без исключения, «узнаю тебя жизнь, принимаю»). С этой точки зрения самые жесткие, мрачные или даже постыдные моменты обретают эстетическую ценность. Не в узком понимании красивости, порожденной искусством, а в онтологическом ключе («эстетика – наука о мире, потому что он красив»).

Эстетика в этом тексте вообще доминирует, оставляя моральные сентенции за скобками. Семья неблагополучная – но семья. Парень может и неправильный, но какой есть, глубоко думающий, тонко чувствующий, открытый миру.

Такую энергию приятия, радости бытия, которые заложены в романе и между строк, и в сами строки в нынешнее время встретишь нечасто.

Разговор об эстетике однако стоит завести еще и потому, что миг, который становится предметом описания выступает не как голый факт, а как нечто по-настоящему прочувствованное.

Субъективно окрашенный, запечатленный в памяти миг - результат творчества. Поэтому внешне сходный с автофикшном текст Вуонга в действительности является романом, искусством, поэзией (здесь не в смысле формы, а по сути).

Роман интересен как текст, знаменующий переход от заполонившей художественные тексты стремления к фактографии (на деле – имитации факта) к образу факта, то есть опять к искусству, как таковому.

Перед нами, конечно, не реальные мгновения, а то, что сконструировано в памяти и облагорожено чувством. Соединенное в целое лоскутное одеяло «жизни и судьбы». Воспевая миги и мгновения, Вуонг при этом ни на секунду не забывает о том, что они как «кока-кола» со «спрайтом» разливаются в одном месте. В итоге получаем не привычную картинку индивидуализированных, то есть изолированных друг от друга объектов а настоящую целостность мгновений. Собственно за счет этой слиянности, как было уже отмечено выше. Конец одного дает начало другому.

Что такое жизнь? Набор пустяков. Что такое литература? Набор пустяков, отрефлексированных, пережитых, пропущенных через себя, запечатленных в памяти, которые по этой причине становятся далеко не пустячными. Роман Вуонга как раз и является такой коллекцией («а помнишь?»).

Если нет труда, приложения сил писателя, даже самого минимального труда памяти, ума и чувств, то не возникает значимости и значительности, а стало быть и интереса. Текст превращается в груду ненужных слов, вываленную на читателя. Таково большинство нынешних произведений.

Роман Вуонг порывает одновременно с несколькими современными традициями: с модным изживанием художественного, ложным креном в псевдодокументализм и с практикой субъективного (о себе и для себя) письма, то есть с глубоко индивидуальной историей, которая интересна разве что только самому автору. Перед нами опоэтизированное мгновение, наполненное общезначимым смыслом, ищущее сочувствующую аудиторию. Мы читаем не историю мистера Вуонга, а историю Волчонка. Кстати, вопрос к переводчику – почему Волчонка? Ведь, подобранное переводчиком, оно расходится с тем, что стоит в оригинале (Little Dog), противоречит самому смыслу данного прозвища («быть щитом»).

Книга Вуонга отстаивает стратегию прочувствованного мига, и тем самым словно сменяет период пустого безвременья ползучего литературного эмпиризма (они ели, потом плясали, потом переспали, после поссорились), вытеснившей до того, в свое время, прочувствованную метафизику вечности (с ее тематикой морали, долга, чести, верности, постоянства, составлявшими ядро старой эстетики). Таково движение. Может быть следом за опытом человеческих мгновений (а у Вуонга они приобретают момент общезначимости, а не только субъективной ценности), настанет мода на фактографию вечности, а следом она тоже очеловечится. Впрочем, Вуонг так далеко не заходит, он останавливается на моменте – но и это уже достижение.

Роман Вуонга принципиально антидокументален. При том, что он выглядит как самоописание, все таки он ближе к сфере образного, чем фактического.

Память, восприятие - все это имеет творческую природу. Примеров, иллюстрирующих и то, и другое в тексте достаточно. Вот замечание об историях бабушки Лан: «Хотим мы того или нет, но каждый движется по спирали, создает нечто новое из прошлого». А вот о творческом восприятии. Мать создает для испуганного турбулентностью маленького героя воображаемую картину – самолет, едущий по булыжникам (от того и трясет).

Роман пронизан идеей нестабильности, несоответствии одного другому (предатель – тот, кто жертва, дед, тот, кто биологически им не является). «Мама, я сомневаюсь во всем… А еще не знаю, как тебя называть: белой, азиаткой, сиротой, американской, матерью?» Это состояние присуще и языку. «На моем языке «извини» означает «привет!». Язык не может, не способен быть надежной основой. Примеров этого достаточно. На язык нельзя опереться, слова указывают на предметы, которые им не соответствуют. Действие говорит больше, чем язык. И все же, если говорить о развертывании мгновений во времени, о переходе, язык незаменим. Ведь он обладает памятью.

В силу этого языку присуща особого рода пластика, позволяющая с легкостью находить в нем новый, а в действительности старый, позитивный смысл. Так происходит со словом «монстр», которое подчеркивает гибридность, сложность явления, вполне обычную для современности. Возрождая положительную первооснову слова, автор возвращает язык обратно к бытию, привносит в восприятие честность и трезвость, учит видеть многомерность, неодносложность мира. Быть матерью и значит быть монстром. Мать – это сложное явление. Ребята, отчего вы решили, что с материнством связана одна благость и благодать?

Но реабилитация художественности заводит Вуонга подчас далеко.

«Любовь» в этом романе – крупная уступка старому искусству (ценившего не реальность, а предъявляемые к ней установки), а значит и остальным его атрибутам сюжету и герою, которых в первой части и не предполагалось. Само присутствие «любви» в любом современном тексте признак архаики. Но любовь в тексте это не только старомодно, но и инфантильно, это вообще шаг навстречу детским ожиданиям публики, которая надеется, что в книжке будут «приключения» или хотя бы любовь (она ведь тоже род приключений).

Современный интерес к однополой любви продиктован, помимо идеологического давления и соображений субъективного характера, бессознательным пониманием того, что про нее уже столько всего наговорено, что надо как-то извернуться по-новому. Как результат – стремление разнообразить привычную палитру за счет экзотики и новизны однополости. Но это уже перестало быть необычным, после того как лесби и гоми стали обязательны в любом американском или европейском романе. Что дальше?

Проблема линии Тревора еще и в том, что она противоречит общей установке романа на неясность и неопределенность, несоответствие одного другому. Если «трах» не является настоящим «трахом», то не значит ли это, что и в избитой формуле сексуальной тяги, называемой ныне любовью, никакой любви нет? Почему же разоблачение этого отсутствует?

Не соответствует эта линия и общей философии момента. Ну да, в финале Вуонг раздвигает понятие мига до человеческой жизни в целом. Но в этом есть нечто натужное, какое-то слишком шаблонное, ничего не объясняющее решение (книга Вуонга вообще скроена довольно ловко, рационально, он дозировано дает излиться чувствам и это особенно выпирает в рвано-мгновенной скорби, осыпающейся на читателя в третьей части). И опять же, литературный миг, о котором, в основном, идет речь, не равен жизненному.

Почему эта логика действует только в рамках избранной модели мига? Почему не берет шире? Мгновение – тоже интервал, равно как и точка. Сколько не крути, а понятие длительности оказывается изъятым совершенно искусственно. Любовь – это связь, процесс, из которой миги выделяются чисто рационально и аналитически. Отсюда очевидный слом текста во второй части. Правильно ложащийся в концепцию красоты момента хаотизм поэтических выхватываний сменяется описанием привычной нам по старой литературе связи, которую автор изо всех сил старается избегать имаскировать.

Цельность без связи и одновременно теория перетекания одного момента в другой – вот что мы имеем в этой книге. Это необъяснимое живое противоречие позволяет Вуонгу получить нелинейно развивающийся мозаичный текст, не превращающийся однако в беспорядочное нагромождение воспоминаний.

Таким образом, эмоциональное романное послание памяти оборачивается у Вуонга эстетическим трактатом, полемикой с матерью, попыткой отстоять свою значимость как поэта и писателя перед лицом убийственной «истины» простого человека. «У меня есть глаза. Для жизни мне и этого хватит». Вся книга – стремление доказать: простого глаза недостаточно, нужно искусство, оно видит, запоминает и сохраняет больше при всей своей внешней неотмирности и противоречивости. Да, в сравнении с ним, глаз - одинокое творение, через него проходит мироздание, а внутри не остается ничего.

Весь текст романа превращается в оправдание искусства. Искусство – зеркало, в которое мы смотримся. Отраженная и рукотворная красота. Искусство – подспорье, мост, чтобы не упасть, от ноктюрнов Шопена в Сайгоне до песен 50 Cent, распеваемых героями. Искусство есть форма осознания того, что мы прекрасны, и существуем в столь же прекрасном, а потому несмотря ни на что лучшем из всех миров.

Вечные истины, звучащие на новый лад.

Необычное произведение.. по сути это письмо-исповедь парня к своей матери. Проблема в том, что она не умеет читать, как в принципе и говорить на языке страны, в которой они проживают. Причина проста - Вьетнам.. Да, они беженцы, переселенцы, люди второго сорта, которые могут работать только на самых низкооплачиваемых работах... Это жизнь, описанная в виде монолога с элемента воспоминаний о бабушке, о неродном дедушке, о детстве... Темы, которые можно найти в произведении актуальны: война, выживание, сиротство, травмы, ведущие к злоупотреблению, поиск себя, поиск истины...Сложно оценить, эмоции скакали, как и сам стиль автора... Не было плавных переходов, не подготавливал автор к описываемому - просто рубил, резал, кромсал... Иногда повествование напоминало сплошной поток сознания, но при этом сам автор не настаивает ни на какой-то определенной точке - он дает читателю составить свое мнение, определить свое отношение к теме. И поэтому, книга читалась дозировано)), сразу ее не получилось прочитать. И это было ужасно... прекрасно... грустно.... страшно... Наличие любви (очень нестандартной) было не столько отвратительно, сколько неожиданно...

Три последних книги, которые прочла, о людях Азии. Все три сработали по одному сценарию: сначала непонятно, отложила, вернулась и пропала в изумительном языке, образах (это книги "Райский сад первой любви", "Залив девочек") и книга Оушена Вонга, Книга о мигрантах из Вьетнама.

Скажу, что последнюю слушала в аудио. Это был прекрасный моноспектакль в исполнении чтеца Григория Переля. И эту книгу, наверное, лучше всего воспринимать именно на слух. Здесь сюжет немного отступает, и на первый план выходит богатый литературный стиль. Очень понравилось и тронуло.

Это прекрасная книга! Это крик о пережитой боли, и это шёпот, пытающийся успокоить. Лиричная и в то же время драматичная.

Повзрослевший сын пишет письмо матери, зная, что она его не прочитает, потому что не умеет. Пишет без утаек, словно медитирует с помощью слов. Пишет о том, что помнит из своего детства, а также о том, что было до его рождения: о том, что рассказали ему мама и бабушка. В этом длинном письме - размышления о прожитой жизни, боль сбежавшего от войны, обида от родительских побоев, тревога за друзей, подсевших на наркотики. Это письмо причинят невероятную боль, но причиняет боль с нежностью. Это невероятное чувство!

Порой с размышлениями главного героя, которого называют Волчонком, смешиваются мысли мамы и бабушки, отчего создаётся впечатление, что это дневниковые записи нескольких людей, но страницы оказались вырваны — и всё перемешалось.

Очень часто в книге рассказывается про бабочек. Этот образ очень символичен. Бабочки - очень хрупкие создания, но при этом полны жажды жизни. Они мигрируют, преодолевая огромные расстояния, зная, что не вернутся обратно. Но это их не останавливает: они снова и снова расправляют свои красивые хрупкие крылышки и набирают высоту…

Такой же отложенной печалью можно считать письмо, которое пишет герой. Ещё немного, ещё чуть-чуть дольше… ещё совсем чуть-чуть надежды, любви, прощения…

«Вдруг я срываюсь с места… Я бегу и хочу все это обогнать; моя жажда перемен сильнее страха перед жизнью».

Долго не могла написать рецензию на эту книгу.
Сейчас приведу одну цитату и вы поймете почему

У меня просто нет слов. Сколько человечеству надо граблей, чтобы научиться на уроках истории. Или может надо исторические факты выдалбывать в камне, чтобы не было как у Оруэлла и не переписывалась история после каждого изменения. Чтобы не один с.... правитель не мог подогнать под себя историю.

Но это только один момент. А еще эта книга о взрослении в ненормальных условиях. Вы живете в Америке, но в семье кроме героя никто не может нормально общаться на английском. Вы ребенок от смешанного брака, в каком-то там поколении. Но вы по прежнему чужой и там и там. А еще когда к этому добавляется боль бабушки и тети и полный расшат нервов мамы. Читая множество книг, отдавая себя отчет в каждом своем действии я через много лет начинаю понимать таких героинь. Она не могла выйти из этого тупика и зло срывала на ребенке, на том кто не может ей дать сдачи.
Пока мы не можем дать сдачи мы будем мальчиками для битья. Я своего ребенка учу что нельзя подставлять вторую щеку если дали по одной. Некоторые понимают только когда им заедешь в ответ в зубы.

Никогда мать не прочитает это письмо, никогда сын не сможет понять свою мать. ибо она не сможет рассказать и донести всю ту боль и унижения через которые ей пришлось пройти в жизни.

Когда поэт пишет прозу, а Оушен Вуонг весьма титулованный поэт, взявший всевозможные поэтические премии США, получается нечто особенное.
Уже в названии улавливаешь некую рифму, читаешь словно строки японского хайку.
Патетика улавливается в каждой строке, абзацы один за другим следуют в определенном ритмованном стиле, складываясь в большую прозаическую поэму.

Учитывая, что этот роман частично автобиографичен, его письмо, которое никогда не будет прочитано, по крайней мере адресатом — матерью автора, словно терапия, направленная на осмысление своего прошлого и принятие себя в настоящем.

Темы, которые затрагивает автор сегодня можно назвать банальными. Сейчас проще перечислить романы взросления, где есть темы войны, как следствие её — эмиграции, посттравматического синдрома, классового неравенства, насилия, ЛГБТ, уязвимости в этом сложном мире, нежели найти роман, где всего этого нет.

Но Оушен Вуонг мастерски сохраняет границы. Не смотря на то, что роман пропитан болью «на грани», автор не даёт своему тексту превратится в банальную «слезовыжималку». Не исключено, что именно благодаря форме, говорит очень эмоционально, попадая в самое сердце своего читателя.

Практически каждая страница осталась помечена стикером, а где даже и не одним. Роман хочется построчно разобрать на цитаты — до безумия поэтичен. Оценить такую прозу способен не каждый, но попытаться все же стоит!

Поэтичная книга о взрослении, поиске себя, о том, как трудно быть Другим. Прошлое вместе с его радостями и потерями забыть невозможно.
По форме роман - это письмо маме. Письмо она никогда не прочтёт, потому что не умеет читать. Письмо-исповедь, письмо, наполненное воспоминаниями. Бабушка, которая учит героя ценить красоту. Мама, которую избивал отец, и полиция в Вьетнаме ничего не делала, чтобы спасти её, а полиция в Америке арестовала абьюзера. Первая любовь и принятие себя. Откровенный разговор с мамой, вечер раскрытия травм: рассказывает о собственной боли (прошлое остаётся частью настоящего). Смерть близких людей.
И несмотря на это, жизнь наполнена красотой. "Краткий миг" - это человеческая жизнь, как бы ни была она быстротечна и грустна, она всё равно прекрасна.

Очень атмосферное и проникновенное произведение, которое поднимает многие вопросы. Например, отношение населения к иммигрантам, их нелёгкие судьбы, душевная травма. Сколько раз, глядя на путников азиатской / африканской внешности, в обшарпанных одеждах, странствующих по бескрайним просторам Европы, задумывались о том, что именно заставляло их принять столь рискованное решение? Часто ли сочувствуем им, сами испытывая блага цивилизации? Скорее мы просто стараемся защитить себя, старательно отгораживаясь и пытаясь не замечать происходящее. Но ведь оно само уже стоит у нашего порога.

Вьетнамская война стала позорным пятном для многих американцев, однако это ещё более распылило их гнев. И пусть прошло уже столько десятилетий – память об этом ещё жива в их сердцах. Нет, дело в принципе не только в этой азиатской стране, сколько в самих «понаехавших» - тех, кого судьба постоянно испытывает на прочность, даже здесь – в центре спокойствия и изобилия. Ведь оно предназначено не для них.

Но это ещё и история семьи, где каждый зависит друг от друга. Мать, что не умеет читать, да и не понимает языка страны, в которой вынуждена жить. Сын – единственное спасение и окно во внешний мир. Хотя и он в нём – изгой. Печаль и одиночество, боль и непонимание – вот их удел в этом мире, мире, в котором они вынуждены жить, хоть и искали в нём спасение.

Подобной атмосферой боли и отчаяния проникнута вся книга. В сущности – это письмо-размышление сына, адресованное своей матери, вопль отчаяния, последней надежды. Однако, парадоксально, читать / слушать (знакомился с произведением в формате аудиокниги) роман, несмотря на это, довольно интересно. Может быть от того, что автор умеет увлечь, заинтриговать и повести за собой читателя. Здесь нет простого нытья или бесконечных жалоб – то, что вполне можно было бы ожидать. Через судьбу своих героев Оушен Вуонг показывает судьбу целого пласта общества. И в Америке ли, или в Европе – вьетнамцы или любой другой вынужденный на изгнание со своей родины народ – это поистине беда современной эпохи. Где войны стали обычным явлением, а вместе с ним – человеческое горе и страдания, беженство и постоянные косые взгляды тех, кто сыт и боится испытать на себе нечто подобное.

Легко заметить, что роман во многом автобиографичен. Главный герой, подобно самому писателю, переживает те же центральные моменты в собственной жизни, пытается осмыслить их и пережить вновь. От того книга – своего рода поток сознания. Окунувшись в него – просто «плывёшь по течению». Однако и бросив чтение – трудно принимаешься вновь. Ведь пережить прочитанное трудно точно также, как войти в одну и ту же реку дважды. Как уже сказал, автор не сетует на свою жизнь и её несправедливость, не ищет виноватых – что выгодно отличает книгу от ей подобных. В то же время, книга побуждает задуматься.

Такой красивой, вычурной и трепетно-поэтичной прозе я часто внутренне сопротивляюсь - но в книге Вуонга (я думаю, по правилам русско-вьетнамской транслитерации он на самом деле Выонг?) есть кое-что действительно свежее и вдохновляющее: ещё ни у одного автора я не встречала такого способа говорить о "я", об идентичности. Не об идентичности культурной, гендерной или политической, а именно о той точке, где Оушен Вуонг равняется Оушену Вуонгу. Или же - вот где Вуонг действительно оборачивается новатором - не равняется: мы все читали - у философов, психологов или культурологов - об иллюзорности тотального картезианского "я", о непостоянности и(ли) множественности наших selves, о "я" как о пустоте, ждущей заполнения, но мне ещё не доводилось встречать эти идеи оформленными как часть живого, повседневного опыта - а не как абстрактное теоретизирование или внезапный инсайт. Самое, может быть, близкое по ощущениям - книга Али Смит о посмертии, где душа и тело, не покидая физического пространства этого мира, необратимо разбегаются в разные стороны, до последнего продолжая вести нечто вроде разговора (но каждый о своем) или навязчиво двоящаяся и троящаяся субъект(ка) Алехандры Писарник ("рассказать словами этого мира, как удаляется от меня лодка, увозящая меня"). Но у Смит это фантастическое допущение, поэтическое преображение смерти, у Писарник - примета безумия, а для Вуонга это в принципе единственный возможный способ говорить о "я". (Что интересно: хотя такие идеи часто ассоциируются с условной "восточной философией", у Вуонга - и не притягивайте за уши восточноазиатский бэкграунд! - таковой нет и в помине: он, кажется, целиком и полностью опирается на "западную" литературу и теорию и только однажды цитирует интервью какого-то вестернизированного дзэн-буддиста). И это воодушевляет и радует: нам, кажется, всё тяжелее тащить на себе груз традиционной железобетонной идентичности - и проза Вуонга указывает направление, где отказ от нее обернется не кризисом и потерей себя, а живым и непосредственным опытом. Аллен Гинзберг в "Сутре подсолнуха" (а подсолнухов в этой книге очень много) учил цветок быть цветком и паровоз быть паровозом, проповедуя, что "мы не грязная наша кожа, мы не страшные, пыльные, безобразные паровозы, все мы душою прекрасные золотые подсолнухи, мы одарены семенами, и наши голые волосатые золотые тела при закате превращаются в сумасшедшие тени подсолнухов". Вуонг, в котором, пожалуй, столько же нежности и к людям, сломанным машинам и цветам, вносит важную поправку: мы - это и наша кожа, и паровозы, и подсолнухи, и каждое из тысячи семян, и тени подсолнухов. И - самое главное - тени друг друга.