Цитаты из книги Бремя страстей

Его потрясла красота мироздания. Рядом с ней все казалось мелким и ничтожным.

Время влачилось очень медленно, но все же оно шло, а с ним уходила и молодость...

Священник верил, что она [смерть] – лишь врата к жизни вечной, но отнюдь не стремился пройти через эти врата.

– Были и у нас свои взлеты и падения, даром ничего не далось, мы всегда были и остались бедняками, но жить на свете все-таки стоило...

Филип стал учить испанский язык... с английским переводом в руках старался понять чеканную прозу «Дон Кихота».

[Глава 106. Британский музей. Филип задуматься о смысле человеческой жизни. Персидский ковер].

Дождь одинаково хлестал правого и виноватого, и на всякую незадачу всегда найдется причина.

- Вот и я ему говорю; вперед не забегай, но от людей не отставай...

Да, видно, люди – и в самом деле только марионетки, которыми движет неведомая сила; иногда они прибегают к помощи разума, чтобы оправдать свои поступки, но, если это невозможно, они действуют наперекор рассудку.

Он давно знал, что всякий, кто на него сердится, не упустит случая поиздеваться над его хромотой. В больнице он не раз подмечал, как люди передразнивают его походку, – правда, не открыто, как когда-то в школе, а у него за спиной. Теперь он понимал, что тут даже нет злого умысла, просто человек – животное, склонное к подражанию, да и чем еще так легко рассмешить окружающих? Филип все понимал, но примириться с этим не мог.

– Я люблю тебя, Филип... – Поздно! Она [Милдред] разразилась душераздирающими рыданиями. – Но почему? Как ты можешь быть таким жестоким? – Наверно, я тебя слишком любил. Страсть перегорела без остатка. Самая мысль о близости приводит меня в ужас.

– Понятия не имею, откуда берется любовь, но, откуда бы она ни бралась, в ней-то все и дело, а если ее нет, нельзя ее вызвать ни лаской, ни великодушием, ни чем бы то ни было еще.

Пороки, страдания и жестокости этого мира она [ночная сиделка] принимала как должное; человеческие поступки не заслуживали в ее глазах ни похвалы, ни порицания.

Он хотел увидеть картины, которые знал только по фотографиям; в глубине души он верил, что Эль Греко владеет тайной, имеющей особое для него значение; ему казалось, что, попав в Толедо, он разгадает эту тайну.

Они [члены семьи Ательни] обладали одним качеством, которого он раньше не замечал в людях, – добротой... тут он столкнулся с безыскусственной добротой, простой и естественной, и он находил ее прекрасной.

[Глава 88. Филип в гостях у Торпа Ательни. Он познакомил Филипа с картинами Эль Греко. Филип был поражён...]

– Нельзя же требовать, чтобы одно и то же удовлетворяло и ваш рассудок и ваше эстетическое чувство.

...он с удовольствием слушал, как Ательни красочно и пылко описывает великолепие «Дон Кихота» в оригинале и романтическую, прозрачную, страстную музыку волшебника Кальдерона.

– Вам бы надо было научиться читать по-испански, – сказал он. – Благородный язык. Он не так слащав, как итальянский: итальянский – язык теноров и шарманщиков, зато в испанском языке есть величие; он не журчит, как ручеек в саду, а бурлит и вздымается, как могучая река в половодье.

Жизнь казалась непостижимой путаницей, полной противоречий. Люди спешили с места на место, подгоняемые неведомой силой; сущность происходящего ускользала от них; казалось, они спешат только для того, чтобы спешить.