1793 - Das Jahr des Schreckens

Последний роман Виктора Гюго. Однако возникает впечатление, что для автора всё осталось по-прежнему, в тех же принципах романтизма, провозглашённых им в молодости.
Герои романа, прекрасные и противоречивые до одурения, их поступки – это всегда некий красивый жест на публике. Наверное, такое хорошо воспринимать лет в 15. С возрастом подобное видится, как преувеличение и часто совершенно неоправданное.
Но для подростков препятствием явились бы многочисленные перечислительные вставки, состоящие то из восставших вандейцев, то из членов Конвента (порой такой ряд может занимать страницу, а то и более). Иногда Гюго пускается в историко-архитектурные экскурсы. Веет самоповтором…
Все герои говорят примерно одним и тем же текстом, напоминающим монолог эпохи становления французского романтического театра; исключение сделано для исторических лиц (Дантон, Робеспьер, Марат), реально существовавших: материала, видимо, хватило. Здесь раскрываются все публицистические штампы Гюго, его весьма плоская философия истории. Я вспоминал, что этот же автор написал «Собор Парижской богоматери» и не верил…
Очень убоги в романе афоризмы Гюго, за редким исключением:

(С. 168)

Рука не поднялась унизить великого историка-беллетриста до 4 звездочек, хотя не скажу, что книга мне так уж понравилась. Скорее из чувства зависти, конечно. Ведь его объяснения одной мысли, растекающиеся на три-четыре страницы, вот уже два столетия читает и хвалит весь мир. А за мою склонность к столь же пламенному красноречию и готовность доносить до людей свою мысль с изяществом отбойного молотка я бывала неоднократно поругана :) Поэтому я пишу дневник, а Гюго писал романы.
Если серьезно, то его неистребимый романтизм, гуманизм и оптимизм в столь мрачном романе просто поразили мое воображение. Временами, читая рассуждения Говэна, хотелось втянуть живот и вот прямо сию же секунду стать лучше, достойнее и честнее. Утопия, описываемая в романе "Девяносто третий год", наверное, казалась самому Гюго близкой, но за два столетия мы не приблизились к мечте Говэна ни на йоту. А когда я читала про добычу нефти и использование энергии океана в промышленности, я словила себя на мысли: "Ну конечно, легко говорить сейчас про то, что нужно было сделать в восемнадцатом столетии". И вдруг я вспомнила, когда именно Гюго это написал. И поразилась еще раз. Серьезно? Гм. Человечество, ау. В книге, написанной в 19 веке, и издававшейся в СССР в... минутку... в 1985 году (как минимум!) уже даны ответы на все вопросы вселенной, жизни и всего такого. Так какого черта?
И я точно промахнулась со столетием. Чтобы у великих мечтаний были развернуты крылья, жить нужно было в 18ХХ :))

Я думаю, что нет большого смысла писать на такие книги полноценные рецензии. Все и так отлично знают, кто такой Гюго, более-менее представляют его стиль и примерно в курсе, что происходило в Вандее в 1793-м. Так как рецензии я пишу в основном ради того, чтобы сориентировать подписчиков ("вот это пропустить нельзя, а вот на это не вздумайте тратить деньги"), то классические книги обычно оставляю без обзора — с ними и без меня все понятно.

В этот раз я тоже собирался ограничиться одной лишь оценкой, но "Девяносто третий" неожиданно погрузил в размышления, которыми захотелось поделиться. А где же еще это делать, как не на родном LiveLib'е? Например, где еще высказать кощунственную мысль о том, что стиль французского гения спустя полтораста лет выглядит катастрофически устаревшим?

Я вполне серьезно. Если бы текст в стиле "Девяносто третьего" вдруг написал какой-нибудь современный автор, то критики его бы просто распяли. Тут ведь местами настоящее пособие на тему "Как писать нельзя": вот многословность, вот повторы, вот непонятная мотивация героев, здесь неправдоподобный диалог, а здесь автор спойлерит развязку на первой трети романа. И это я еще не вспомнил про легендарную главу, где Гюго зачем-то шесть страниц тупо перечисляет членов Конвента, а также про мегаспорное решение оттянуть кульминацию целой главой с описанием замка Ла-Тург (излишне уточнять, что ни члены Конвента, ни устройство замка дальше читателю не понадобятся — во всяком случае, в таких подробностях).

Конечно, я и близко не собираюсь разводить тут критику и срывание покровов. Во-первых, кто я такой, чтобы критиковать Гюго, во-вторых, нужно понимать, что в XIX веке писали именно так и тогда это шло на ура. Просто подчеркиваю, что с точки зрения современного читателя многое в этом романе смотрится действительно странно, поэтому я могу понять людей, которые лепят ему "двойки".

Однако сам я так не сделал, и вот почему.

Как по мне, книги делятся на две большие категории — те, которыми тебе пытаются что-то объяснить (нон-фикшн) и те, которыми тебя пытаются вывести на эмоцию ("художка"). "Девяносто третий", очевидно, относится ко второй категории и со своей задачей, несмотря на все указанные выше недостатки, вполне себе справляется — даже спустя полтора века. Скажу честно: пресловутый катарсис я испытал, за сюжетом следил не отрываясь, авторской философией истории вполне проникся. При этом современные звезды (те же Франзен, Уоллес, Тартт), у которых с техникой очевидно лучше, на меня такого влияния и близко не оказывают. Даже не знаю, с чем это связано, возможно, с масштабом героев: все-таки следить за борьбой личностей уровня Лантенака, Симурдена и Говэна куда интереснее, чем за очередной жертвой школьного буллинга или, упаси боже, трагедией в духе "этот подлец ее бросил!" (кстати, интересный факт: в "Девяносто третьем" нет вообще ни одной романтической линии).

Техника важна, но без нее обойтись можно, а вот если автору нечего сказать, то никакая техника не спасет. И гениальность Гюго в том и состоит, что он может достучаться до читателя, даже используя откровенно архаичные средства. Поэтому никаких "двоек".

4/5

Скука, скука, скука! Или я такая невежда пьяная, или просто понять не могу от собственной глупости, чего это чтение не идёт и не идёт? Поначалу много пустых описаний, а потом бац, в кустах девушка с детишками. Так, интересно! А потом какой-то корабль, какие-то описания, а потом кое-кто понятно, что в корабле какой-то старик, который всегда ходит с прямой осанкой. И тут один из канониров плохо пушку закрепил, о-хо-хо! Тут то мы и видим сущность этого старика: он наградил канонира за то, что тот смоо исправить свои ошибки; а потом и убил, ибо не надо про болты забывать!

Поразительно, но как только хочешь бросить книгу, сразу же появляется интересный момент: то какой-то нищий, который решает дать крышу над головой этому старику; то Симурден, бывший священник, который высосал гной из отверженного и пафосно ответил:

То Говэн, прекрасный юноша, у которого совсем иные и более близкие мне по духу взгляды на этот мир, желание изменить страну, внести равенство и уважение друг к другу, почтение, образование, культуру. Но, увы, никто этого не оценил, даже безумно любящий его учитель. О! Самый сок этой книги - это любовь учителя к своему ученику. Как она прекрасно показана, и, следует отметить, весьма трагично, но оттого и очень легко запоминается.

Книга полна войны, политики, смерти и райского блаженства для тех, кто обожает выписывать цитаты; в этой книге их полно, уж поверьте.

«Девяносто третий год» - последний роман великого французского писателя Виктора Гюго, написанный им о Великой французской революции (1793 г.). Тема революции (или мятежа) уже присутствовала в творчестве автора в его эпичном творении «Отверженные», но касалась противостояний, происходивших уже в 19 веке, т.е. значительно позднее. Мои ожидания от романа о самом, наверное, значимом событии в истории Франции были довольно завышены. Сама история этого очень кровавого и событийного периода уже выглядит благодатной почвой для художественного произведения. Однако получилось так, что «ваши ожидания – это ваши проблемы». Тема революции раскрыта Гюго только в рамках отдельного ее эпизода – нормандского сопротивления «новой» власти (по-нашему – «контрреволюции»). По сути - это описание партизанского движения роялистов в одной из провинции Франции. Конечно и Конвент и революционные лидеры (Робеспьер, Дантон, Марат) присутствуют в романе, но, как мне показалось, в достаточно небольшом объеме, бегло, лишь для того, чтобы они появились на его страницах, без особой интеграции их в основной сюжет.

Мне сложно судить, насколько данный эпизод революции был значимым для ее дальнейшего развития, но сам автор считает его переломным. Именно поэтому он с маниакальной скрупулезностью его описывает: перечень многочисленных населенных пунктов Нормандии, названия всех ее многочисленных лесов, где происходили военные действия «партизан», имена их лидеров и прочее и прочее. Гюго явно постарался не забыть никого и ничего в данном противостоянии и переполняет страницы книги историческими справками и описаниями.

Кто уже знаком с творчеством Гюго, знает, что он никогда не замыкается в рамках основного сюжета своего произведения. «Отступления», которые он делает в тексте своих романов, стали отличительной особенностью его авторского стиля. Кому-то они нравятся, кому-то нет. У меня они не вызывали какого-то отторжения, а многие были довольно интересными и познавательными (главу «Ватерлоо» из романа «Отверженные» вообще можно выделить как самостоятельное произведение). Но в случае с романом «Девяносто третий год» автор, по моей субъективной оценке, явно «пересолил». Если в более ранних произведениях «отступления» гармонично поддерживали сюжет, то в данной книге они больше отвлекают от него (во всяком случае, меня отвлекали).

Но Виктор Гюго и здесь проявляет свой гений и сама рассказываемая им история противостояния «всего старого всему новому» передается на наш суд ожидаемо блестяще! «Сверхдраматична», «в меру философична», «как всегда трагична» - вот моя оценка прочитанной книги)) Писатель не оставляет нам никакого шанса на «спокойное чтение» и в голове вертится только один вопрос – ну что же там дальше? И как обычно бывает у Гюго, переживания не оставляют вас до последней страницы. Поэтому у меня только одна рекомендация – доверьтесь мастерству автора и прочтите. Да, вероятно, это не лучший его роман, но, несомненно, стоящий нашего внимания.

Море фамилией с коротенькими историческими анекдотами, скучный путеводитель по Конвенту и замкам, пафосные речи, пламенные заявления в пользу революции (да и против нее), сантименты, "розовые детские души" и благородный пыл. Всё это должно оставаться в подростковом возрасте или советском сознании.
Никогда не смотрела на Гюго

но 93-й год совсем ни в какие ворота не лезет. Это вообще не роман. Список участников событий и описание местности прерывается внезапно художественной сценкой с обязательным заламыванием рук и многословной, многовосклицательной тирадой. Тирады сплошь высокие, об идеалах.

Возможно, Гюго мечтал создать книгу с исторической правдой, но получился трактат о его собственных фантомах, надеждах и идеалах. На месте советских цензоров надо было бы хорошо подумать, прежде чем разрешать местами весьма крамольный по отношению к революции текст к печати.

И для нынешнего времени в книге есть интересные мысли. Там очень жестко обрисовывают типаж, который ратует за возвращение прежней власти и мечтает о помощи сильного соседнего государства. Это про монархиста Лантенака и помощь Англии. А вы что подумали?
Еще мне понравилась фраза:

Это глупость или сентиментальный идеализм? Наверное, подросток на таких благородных фразах и должен воспитываться. Потом жизнь произведет коррекцию. Если повезёт.
Бросилась в глаза еще одна теория от Гюго, о взаимосвязи ландшафта и человеческой натуры:

Но между мятежником-горцем, каким являлся швейцарец, и лесным мятежником-вандейцем есть существенная разница: подчиняясь роковому воздействию природной среды, первый борется за идеалы, второй – за предрассудки. Один парит, другой ползает. Один сражается за всех людей, другой за свое безлюдье; один хочет жить свободно, другой – отгораживается от мира; один защищает человеческую общину, другой – свой приход. «Общины! Общины!» – кричали герои Мора. Один привык переходить через бездны, другой – через рытвины. Один – дитя горных пенящихся потоков, другой – стоячих болот, откуда крадется лихорадка; у одного над головой лазурь, у другого – сплетение ветвей; один царит на вершинах, другой хоронится в тени.

А вершина и низина по-разному воспитывают человека.

Опять же интересно, как это пропустили цензоры в СССР, ведь горцы в нашем случае это кавказские народы, а равнинные и лесные - собственно, русские.
Или вот:

Здесь уже даже не важно, на кого можно показать пальцем. Сама по себе теория из бредовеньких.

Если к этим сентенциям добавить еще главы про детишек, которые суть ангелочки-цветочки и никогда не какают - то складывается впечатление о значительном отрыве Гюго от земли бренной и доверие к "исторической хронике", которую он наблюдал, конспектировал и буквально каждую баррикаду сам возводил... - доверие к адекватности этой хроники испаряется.

Пишу отзыв сразу, как только дочитала, эмоций много, если честно, до cлёз. Как же я люблю Гюго! он всегда говорит о самом главном: о том, что есть несовершенного, низкого, темного и позоpного в человечеcкой жизни, и о том прекрасном и благоpодном, к чему должна стpемиться душa, дуx. 

«Дeвяносто трeтий гoд» - я думала, это будет пеcнь peволюции, а оказалось, что это прежде всего пеcнь человeчности. Да, здесь очень много было свeдений, сноcок (имeн, дaт, меcт) о том смyтном вoeнном вpeмени, даже слишком много, если ориентиpоваться на читателя, которого это не слишком интересует. Но основной сюжет и мысли, которые зaложены в произведении, производят большое впечатление. Здесь о сильных дуxом мужчинах и женщинах, отдавaвших cвои жизни за новый спpаведливый миp; о гepояx, совеpшавших немыcлимые и нечeловечeские постyпки; о волe, которая не только способна пoдчинять вoлю тыcяч людeй, но и усмиpять в себе миллиoны дeмонов-мыcлей; о матери, которая, пройдёт всю стpану, чтобы найти своих детей; о милоcердии и мeчте, которые, как звeзды, цapят и свеpкают над зaкoном и лoгикой.

Да, читать Гюгo порой не просто, но это того cтоит. Спасибо вeликому писателю за его трyд, за его мыcли и мacтерство, которые пpоизводят такое огpомное впечатлeние на меня вcякий раз, когда я его читаю! 

«Чeловек - какое же это нeобъятное полe битвы!»

«Благоpодным должно быть лишь сеpдце!»

Очень противоречивая книга.
С одной стороны - поднимаются важные вопросы о месте гуманизма в прогрессе, о человечности как неизменном качестве, которое должно быть несмотря ни на что.
С другой - отвратительно-пренебрежительное отношение к тем, кто не на стороне "прогресса" - к бретонским крестьянам.

Интересно, многие ли из "несущих свет" умеют всё это - "запрячь волов, наточить косу, выполоть ржаное поле, замесить гречневые лепешки"? Почему эти умения - малы по сравнению с умением написать пасквиль против короля или стрелять в тех, кто не поддаётся просвещению? И многие ли из "несущих свет" способны понять ту красоту простоты, которая и заставляет человека встать на берегу и часами глядеть на живое, постоянно меняющееся, говорящее на неведомом языке холодное стальное море?..

То есть человек, который верует и живёт традиционным укладом - живёт счастливо и хочет лишь чтобы его не трогали - уже не патриот. По сути он обвиняется в том, что не любит собственную страну. А между тем любовь к родной земле, к родному ("мёртвому") языку, к родным лесам, морю и церквям - это и есть любовь к Родине. Потому что любовь к Родине не может быть в отрыве от самой Родины, не может быть любовью к Родине то, из-за чего сама Родина (ради "будущего блага") перекраивается, заливается кровью и содрогается от террора. Скорее, на мой взгляд, любит Родину тот, кто согласен обратиться за помощью к иностранному монарху (раз уж свой убит) с тем, чтобы тот пошёл войной и смёл с лица родной земли очередных "социальных хирургов", чтобы тот защитил уклад, спокойствие и возможность безбоязненно ходить по лесу, пахать землю, ловить рыбу, жениться, рожать детей и умирать. И ходить по воскресеньям на Святую Мессу.

Кстати, по вере с её атрибутикой Гюго бьёт постоянно. И крестное знамение в устах его героев - "дряхлое суеверие", и вандейцы, становящиеся под пулями на молитву описываются как то ли наивные, то ли ненормальные. "Нормальны", очевидно, те, кто (Гюго про это, впрочем, не пишет) взрывает сельские церкви, казнит священников и оскверняет престолы. Ну и те, кто отправляет колонны генерала Тюрро усмирять Вандею путём практически полного её уничтожения. Я не очень понимаю, как Гюго мог устами своих героев рассуждать о каком-то балансе террора и человечности, как у него поворачивался язык рассуждать об отсталости и злокозненности Вандеи и о том, что подавление Вандейского восстания нужно самим вандейцам в первую очередь - в то время, когда он уже должен был знать, что закончилось это всё выжиганием сел и городов и "республиканскими свадьбами" вкупе с "нантскими утоплениями"?.. На мой взгляд такой результат абсолютно, бесконечно и навсегда перевешивает чашу весов именно в сторону сочувствия Вандее, равно как и полностью обесценивает все рассуждения о благой цели...

Очень, очень противоречивая книга. Но читать однозначно надо.

Лантенак. Симурдэн. Говэн
В такой последовательности мы знакомимся с главными героями. Сначала - в море - таинственный старик в крестьянском платье и с благородной осанкой, отправляющийся от берегов Англии к берегам Бретани. Потом - в Париже -бывший священник, один из сторонников Революции, строгий и беспощадно последовательный, фанатик от революции. Наконец -в Вандее - благородный рыцарь Революции, бывший аристократ и родственник бретонского князя, одного из предводителей Вандеи (того самого старика, которого мы встретили в начале романа на корабле).
Три позиции, две из которых по-разному, но ущербны и бесчеловечны, а третья возвышенно прекрасна и потому обречена на гибель.
Надо ли наградить человека за спасение чужих жизней почти ценой собственной, если он сам вначале создал угрозу для этих жизней? Лантенак дает один ответ, а его молодой родственник - противоположный. За кем правда жизни, а за кем моральная победа?
Превнося изменения в природу, делает ли человек свою жизнь лучше?
Как должна строиться жизнь будущего человечества - по безупречно выверенным законам Евклида или основываясь на примерах возвышенных героев Гомера (всех накормить и уравнять до среднего или всех тянуть вверх до уровня титанов?)?
Романтизм в каждой строчке и каждой мысли. К сожалению и в то же время к счастью весьма далекий от действительности.
Больше всего меня поразили описания бретонских лесов - с их непроходимыми чащами и подземными убежищами. И огорчила история апокрифического Евангелия - надо ли, чтобы будущее уничтожало своими детскими ручками остатки древней культуры?