Цитаты из книги Daniel Martin

– Я прекрасно знаю, что Каро обо мне думает. О том, как мы живем. – У меня создалось впечатление, что сама она не так уж хорошо знает, что именно она думает. Вообще обо всем.

Ну знаешь, мой милый, мне что левые – в чужом пиру похмелье, – что правые. А я творю добро, никому об этом не сообщая. Когда не работаю одна за шестерых горничных, нянюшку и камердинера его светлости сразу.

Она помолчала несколько секунд. – Так странно. Столько лет. Вы были под абсолютным запретом. Табу. Я прямо таки ожидала увидеть рога и раздвоенное копыто. – Когда то они у меня были.

Роз снова повернулась ко мне: – А вы всегда понимали своих родителей? – Я знал только одного. – Ох, забыла. – И только только, очень смутно, начинаю его понимать. – Подозреваю, что, если бы мы их понимали, было бы гораздо скучнее жить. – А я подозреваю, что это относится к жизни вообще. Роз улыбнулась, соглашаясь: счастливая молодая женщина, делающая карьеру.

Матери испытывают зависть к дочерям. Ревнуют. Чувствуют себя покинутыми. Это обычное дело.

Каро сжала его пальцы и перевела дух. – А что вы с тетей Джейн про меня решили? – Что решать про тебя не получится. – Нельзя спасти? – Нельзя вмешиваться. – Представляю этот разговор. И Фрейд, и Маркс, и бог знает кто еще. – Расскажу тебе, когда все это кончится. – Мне бы лучше сейчас. – Это будет несправедливо. Ты возьмешь да и докажешь, что мы не правы.

Родители всегда полагают, что в производном их собственных генов каким то образом воплотится все то, чем им самим не удалось стать.

Каро подошла к столу, села напротив меня, держа в ладонях свою кружку, потом все таки ринулась брать препятствие: – Есть слух, что до драки дело не дошло? – Все прошло весьма цивилизованно.

Но я – драматург, в Викторианскую эпоху этот вид искусства и за искусство то не считался. Полагаю, викторианцы столь долго предавали театр анафеме и всячески кастрировали его потому, что понимали – драма намного ближе к неблаговидной реальности, чем роман.

К тому же в ней я впервые встретил женщину, лишившую секс всякой романтики, подобно многим американцам смотревшую на эти отношения как на некий гибрид анатомии и гастрономии, нечто такое, о чем, словно о еде, можно рассуждать до, во время и после того.

Глаза Энтони сохранили прямоту, всегдашнее странно упорное стремление глядеть в глаза собеседнику. Взгляд был скептическим, но глаза лихорадочно горели, будто в мозгу глядящего пылало последнее темное пламя. – Ну и как там реальный мир? – Как всегда, ирреален. – Никаких сожалений? – Сожалениям несть числа.

– Я вовсе не упиваюсь самообличениями перед… пред вечным престолом. Смею сказать, у меня набралось достаточно лицензионных свидетельств, чтобы убедить святого Петра. Но мысль о существовании таможенного и акцизного контроля на Небесах всегда казалась нам не такой уж правдоподобной, верно? – Ну, я то не мог себе позволить верить в это. У меня всегда было слишком много такого, что запрещалось к провозу.

Живешь с постоянным ощущением, что на самом деле Оксфорд, с этим его ученым духом, – всего навсего шикарная школа для приготовишек. Сверхъестественно умные маленькие мальчики играют во взрослых.

Глядя, как пятеро движутся к ним через целое море лютиков, он спрашивает: – Почему ты выбросила шампанское в реку? Теперь он смотрит на нее, стоящую рядом. Она разглядывает траву у их ног. – Мне подумалось, что так будет правильно. Он обнимает ее за плечи и целует в висок. – Зачем ты это сделал? Он улыбается: – По той же причине.

– Удивлена? – (Она кивнула и потупилась.) – Мне очень его жаль, Каро. Несмотря на все семейные передряги. – Я понимаю, папочка. Это ее «папочка» часто произносилось как бы в легких кавычках; на этот раз они были особенно заметны.

– А как Ричард? – С ним покончено, если это уж так тебя интересует. Я бросил на нее короткий взгляд. Она чуть слишком сосредоточенно вела машину; потом скривила губы и пожала плечами. Как то раз, давно, в период ее увлечения верховой ездой, я наблюдал за ней на ипподроме. Может, в чем то Каро и недотягивала до идеала, но препятствия она брала с маху, без колебаний.