Иногда, чтобы понять целый мир, нужно сосредоточиться на самой крохотной его части, пристально вглядываться в то, что находится рядом с тобой, пока оно не заменит целое.
Если бы Достоевский был современным автором и женщиной, он был бы Тартт. Иначе я не могу выразить свои впечатления об этой книге и писателе в целом.
Несомненно, Донна профессионал своего дела, у нее интересный литературный язык, который приятно читать, прекрасная проработка сюжета и персонажей, из-за чего читателю легче погрузиться в авторский мир, втянуться в текст. Знание мировой литературы и понимание ее глубоких смыслов делает честь этой писательнице и задает уровень ее произведений. Внимание к деталям, взять хотя бы русскую культуру, изученную и привнесенную Тартт в «Щегла» вместе с Борисом, говорит о ее тщательном подходе к работе, а не довольстве фикцией, чем обычно грешат писатели средней руки, не желающие погружаться в нюансы чужого менталитета и традиций.
Даже тот факт, что роман писался десять лет, говорит о вовлеченности его создательницы, а не коротком профессиональном эпизоде в ее биографии. И мне кажется, я понимаю, почему это заняло так много времени. Если оглянуться на другое произведение — «Тайную историю», — то можно понять, что Тартт умеет создавать динамичные сюжеты. В «Щегле» их нет. Это роман-рефлексия, роман-переживание. И как мне было трудно его читать (приходилось делать перерывы и пойти подышать, чтобы не увязнуть), так, представляю, и Донне стоило достаточных усилий, чтобы остаться от лица повествования в этом болоте переживаний молодого человека, не делать резких движений, не выходить за рамки.
С профессиональной точки зрения хочется поставить этому произведению 5 звезд из 5. Но как читателю, мученически пережившему 800+ страниц и испытавшему никакого удовольствия, лишь апатию и моментами недоумение от поведения персонажей, есть желание проголосовать где-то в районе 2 звезд и забыть об этом навсегда. Впрочем, откладываем мое личное эмоциональное восприятие в сторону. Лучше обратимся к достоинствам «Щегла».
Завязка сюжета звучит очень сильно: тринадцатилетний подросток оказывается в музее в момент, когда там происходит террористический акт — это по своей сути иллюстрация человеческой агрессии (ложной борьбы) по отношению к самым беззащитным — женщинам, детям, старикам и предметам искусства. Под влиянием состояния аффекта Тео, казалось бы, уносит с собой один из экспонатов, который прячет все последующие годы и тяготится этим, но на самом деле, он уносит совершенно другое — свою травму.
История украденной картины символична и задает эффект цикличности. Она отсылает нас к Золотому веку голландской живописи. Утром понедельника 1654 года в Делфте взорвался пороховой склад. Масштабы происшествия были настолько сильными, что пострадала большая часть города, сотни жителей погибли и тысячи получили ранения. Мастерская ученика Рембрандта, Карла Фабрициуса, оказалась в эпицентре событий. Сам художник скончался, почти все его работы сгорели. Уцелели лишь несколько картин, в том числе маленький «Щегол», написанный в том же 1654 году. Позже полотно считается утерянным целых два столетия. Согласитесь, как Тартт красиво совершает еще один виток этой истории в художественном эквиваленте.
Взаимоотношения Тео и картины толкают мысль к философским рассуждениям:
● так же бесценна человеческая жизнь, как произведение искусства?
● в искусстве существует деление на подлинники и подделки, у людей так же?
● когда Хоби собирает антикварную мебель по частям, задаешься вопросом — а можно ли так же пересобрать сломанного человека?
● есть ли у красоты время или она вне времени?
● есть ли у определенного предмета искусства уникальный смысл и символизм или он разный для каждого смотрящего?
Когда видишь мух или насекомых в натюрмортах, увядший лепесток, черную точку на яблоке – это означает, что художник передает тебе тайное послание. Он говорит тебе, что живое длится недолго, что все – временно. Смерть при жизни. Поэтому-то их называют natures mortes. За всей красотой и цветением, может, этого и не углядишь поначалу, маленького пятнышка гнили. Но стоит приглядеться – и вот оно.
Взрыв в музее сбивает Тео с его привычной орбиты. Отныне его жизнь напоминает вечный маятник, когда моменты подъема сменяются силой притяжения, со страшной силой тянущего его вниз. И именно здесь наступает та самая достоевщина. Тартт награждает мальчика Тео образом «маленького человека», который опускается на самое дно и испытывает от этого душевные терзания. Он то задается вопросом Раскольникова «тварь я дрожащая или право имею?», то ищет себя на страницах «Идиота» в образе князя Мышкина и в парадигме, когда добро вынуждено совершать зло.
Картину Фабрициуса можно расценивать как символ зависимости, такой же, как медикаментозно-наркотической, алкогольной или одержимостью Пиппой. На нее также можно смотреть как на иллюзию контроля, то, что Тео единственно мог бы изменить, но он не сделает этого, никогда не решится лишить себя последнего.
Мое, мое. Страх, сотворение кумира, стяжательство. Восторг и ужас фетишиста. Понимая, что делаю глупость, я загрузил изображения картины себе в компьютер и в телефон, чтобы в одиночестве любоваться оцифрованными мазками кисти, сжатым в точки и пиксели лоскутком солнца семнадцатого века, но чем чище были цвета, чем сочнее импасто, тем сильнее я жаждал увидеть оригинал – уникальный, великолепный, омытый светом объект.
Очень точно звучит пассаж Пиппы про детей, которые, пережив момент сильного стресса, перестают расти. Только в ее случае это проявляется физически и метафоричной сломленностью, т.е. хромотой. Пост-травма Тео запечатлена в ментальном плане — он застыл в моменте себя тринадцатилетнего, а после так и не смог повзрослеть. Чтобы вновь запустить этот процесс, нужен еще один взрыв, еще одно выталкивание из системы, еще одна стрессовая ситуация. Только на этот раз Тео занимает противоположную позицию: не жертва, а исполнитель. Как говорится, клин клином.
Будучи окруженным множеством людей, мальчик все равно остается одиноким. Ему кажется, что никто никогда не поймет его, потому что не проходил через его ситуацию (исключение — Пиппа, поэтому она так притягательна). Впрочем, будем честны, Тео это устраивает. Он сам не подпускает никого к себе, в любых отношениях оставаясь отстраненным и сохраняя дистанцию. Его тайна (читай — травма) вынуждает делать это.
Нужно признать еще одну важную и основополагающую для сюжета вещь. «Щегол» — это роман о человеке, испытывающем психологические проблемы. ПТСР и/или депрессию. Именно поэтому повествование такое тягучее и однообразное, одну и ту же сцену мы мученически можем проживать в метаниях мальчика десятки страниц подряд. Именно поэтому ничего практически не происходит — Тартт уделяет внимание не действию вокруг, она смотрит реакцию и эмоции Тео, концентрируется на его страхах и метаниях, накручиванию себя в одной голове.
Фактически это роман о бездействии. Примером этому может быть бездействие с картиной. Или же полное отсутствие у Тео мотивации и желания как-либо изменить свою жизнь, ему проще «сбежать» от решения проблем с помощью пагубных привычек, переводящих сознание на уровень, где случается гарантированное «безмятежность и счастье». Заметьте, мы застаем героя либо когда он куда-то идет по улице, либо чего-то ждет, либо с кем-то разговаривает или на отходняках лежит и смотрит в потолок.
Видя плохие отзывы на экранизацию, не удивляюсь, почему так — чтобы о чем-то снять фильм, способный заинтересовать зрителя, нужно активное действие. Смотреть несколько часов, как главный герой жалеет себя, скучно, да и, пожалуй, читать тоже монотонно!
Тут у меня, конечно, еще большой вопрос, почему Донна Тартт идеализирует центрального персонажа, вводя его в тяжелую зависимость, но при этом наделяя умением выходить из нее по щелчку пальцев, не испытывая при этом побочных эффектов. Такой расклад может создать у некоторых читателей ложную надежду, если возникнет соблазн что-либо попробовать, что не есть хорошо.
А что, если все твои решения, все твои поступки, плохие ли, хорошие – Богу без разницы?
Другим доказательством ментальных проблем Тео и сюжетной позиции является тот факт, что практически любое действие происходит за кадром и вне его поля зрения. Главный герой сам ничего не видит, а узнает о свершившемся постфактум. Например, смерть близких ему людей, трагедия и тяжелое восстановление Пиппы, даже картину действует не Тео!
Последнее, что хочется выделить в «Щегле», это умение Тартт мастерски задавать тональность саспенса, когда читатель уже знает суть происходящего, время тянется и ничего не происходит, но внутри тебя (и Тео) неумолимо растет чувство паники.
В итоге под конец книги я так и не решила для себя вопрос: искусство способно вылечить или оно ухудшает состояние психологически надломленных людей, не выпуская их за рамки спасительной иллюзии в реальность?
● ● ● больше отзывов в моем тг-канале или вк-сообществе "у книг есть дом"
32 понравилось
