Possession

Не так часто поэту, а может быть, и всякому смертному, случается встретить собеседника, который соединял бы в себе столько готовности проникнуться чужими мыслями, столько ума и тонкости суждения.

Писатель превращается в настоящего писателя, лишь когда непрестанно упражняется в своём искусстве, работает с языком, подобно тому как великий скульптор или художник работает с глиной или с красками, покуда материал не станет его второй натурой, так что творец сумеет придать ему любую форму, какую только пожелает.

Если есть на свете какой-то предмет, который меня влечёт, — я имею в виду, увлекает меня как писателя, — то это нескончаемая работа времени над жизнью и формой вещей давным-давно умерших, но не исчезнувших.

Настоящие сказки рассказываются только хмурыми вечерами.

"Как только я - хоть что-нибудь почувствую...меня сковывает холод. Начинает бить озноб. Я не могу... не умею даже высказаться. Я... я не умею строить отношения... Причина в моей внешности... классически красивая... Ты невольно превращаешся... в общее достояние... в какого-то идола... когда мы познакомились, -- стал меня смущаться и бояться. Я теперь уже от людей другого и не жду. И част пользуюсь этим в своих целях."

Однажды ночью они уснули рядом, на кровати у Мод, где сон настиг их за бутылкой кальвадоса. Роланд спал, обольнув Мод сзади, - тёмная запятая на краю матовой, изящной фразы.

Право, сама не знаю, отчего мне так грустно. Нет, знаю: оттого что вы отбираете меня у меня самоё, а возвращаете поубавленной. Я - заплаканнные глаза - руки, хранящие прикосновение, - и ещё я губы; вся, как есть - алчущий остаток женщины, которой страсть незнакома, но страсти в ней через край. - Как это больно!

А знаете ли, единственная жизнь, в подлинности которой я убеждён, – это жизнь воображения.

«Конечно, земные вещи не вечны; но достойное искусство способно пережить своего создателя; и я всегда стремилась быть понятою теми, кто ещё не родился. Кто же лучшие судьи, как не люди будущего?»

Он произнес - или мне после придумался этот голос и эти слова - я, должно быть, как и Вы, не могу без работы воображения, не могу не додумать прошлое, - так вот, кажется, он произнес: "Красивое имя. Дай-то Бог, чтобы оно не принесло несчастья."

...я писал, хоть, может быть, это и вздор, что женский разум - а он не так замутнен, более послушен голосу интуиции и менее предрасположен к искривлениям и вывертам, чем обыкновенно мужской, - возможно, он как раз и привержен истинам, которые ускользают от нас, мужчин, отвлеченных своими бесконечными вопрошаниями, этим большей частью суемудрием по привычке.

Сад был вытянут в длину, тенистый, но не загустевший, с залитыми солнцем газонами в обрамлении самшитовых кустиков, отовсюду веяло благоухание роз - смуглых дамасских, нежно-розовых, чайных, - а по краям газона пестрели фантастическими узорами тигровые и крапчатые лилии.

«Страшно представить себе, как хищные руки шарят в письменном столе Диккенса в поисках личных бумаг, где он запечатлел свои интимнейшие чувства – для себя и только для себя, а не на потребу публики, – а те, кто не удосуживается с должным вниманием перечитать его восхитительные книги, так и пожирают его письма, полагая, что знакомятся так с его «жизнью».»

Неопределённость мучает человека больше, чем любое другое чувство, она влечёт его дальше и в то же время наполняет беспомощностью, жгучим разочарованием.

Печаль истощает душу.

Любопытство способно толкнуть человека на что угодно.

Он чувствовал себя каким-то соглядатаем: его обуревало бешеное любопытство – не корысть: любопытство, страсть даже более стихийная, чем похоть. Страсть к познанию.