Отзывы о книге Justine

Для меня Лоренс Даррел стал открытием и словно бы откровением. Роман "Жюстин" первая книга александрийского квартета.

Читать книги Александрийского квартета - все равно что отведывать изысканный десерт маленькой серебряной ложечкой в тишине тенистого сада - это чистое наслаждение.

Язык Даррела сложен и прекрасен, неоднозначен и переливчив. Он ведет читателя змеистыми тропками Александрии, уводит в глубочайшие дебри человеческих душ и в самые темные уголки великого Города. Невозможно оторваться, невозможно свернуть с этого пути. Книга подобна воде в жаркий солнечный день - чем больше ты пьешь, тем сильнее жажда.

"Каждый мужчина частью - глина, частью - демон и ни одна женщина не в силах вынести и то и другое сразу".

"Я всегда была такой сильной. Может, именно сила и мешала мне быть по-настоящему любимой?"

"Город становится миром, когда ты любишь одного из живущих в нем".

Перевод "Симпозиума" выше всяких похвал. 10 из 10.

Сказал ты: «Еду в край чужой, найду другое море и город новый отыщу, прекраснее, чем мой, где в замыслах конец сквозит, как приговор немой, а сердце остывает, как в могиле. Доколе разум мой дремать останется в бессилье? Куда ни брошу взгляд — руины без числа: то жизнь моя лежит, разрушена дотла, ее сгубил, потратил я с судьбой в напрасном споре». «Нет, не ищи других земель, неведомого моря: твой Город за тобой пойдет. И будешь ты смотреть на те же самые дома, и медленно стареть на тех же самых улицах, что прежде, и тот же Город находить. В другой — оставь надежду — нет ни дорог тебе, ни корабля. Не уголок один потерян — вся земля, коль жизнь свою потратил ты, с судьбой напрасно споря»

Первая книга тетралогии, в свое время вызвавшей бурную заинтересованность как среди читателей, так и среди критиков.

Головокружительно сложная книга. Как иглы под ногтями, на которых танцуют ангелы, и ты не знаешь, есть ли они взаправду или это галлюцинация, рожденная туманом почти прекрасной боли. Сююреалистичные конструкции отношений и слов, вивисекция чувств и ты раз за разом откладываешь книгу, от которой все равно не можешь оторваться. Мучительно прекрасный слог, ритм тяжелого, больного дыхания города, очищение морем и песчаными ветрами. Море, покрывающее соляной коркой, ветер, обгладывающий до кости. Сквозь все это – алые нити в серебре, каббалистика Бальтазара, философия незнания. А над всем этим – Город. Александрия Даррела, Александрия своего времени и вне его вообще. Я не решилась идти дальше. Пока. Открыла «Бальтазара». Закрыла на 49 странице. Полубезумные, праведные в своей любви и своей же греховности, герои Даррела такие, какими он знал их, такие, какими они видели друг друга. Каждый раз новыми. От книги к книге. «Квартет» - телескопический цикл. Первые три книги – три измерения. Четвертая – время над ними. Скорее всего, я не пойду дальше первого круга посвящения.

Жюстин Хознани: стрела во тьме. Клеа Монтис: тихие воды боли. Мелисса Артемис: повелительница скорбей А когда стрела достигла цели и прервался ее полет, строительные леса их мира опали, а под ними не оказалось ничего. И все музыканты квартета обратились в прах, включая и ее саму, Жюстин, стрелу во тьме.

Резюме: если попытаться пересказать сюжет (что я уже один раз попробовала сделать) – получится мексиканский сериал. Так что прошу меня извинить за такой вот неинформативный отзыв. в процессе хотелось разобрать на цитаты, но, когда доходило до дела, не знала, что выбрать - не переписывать же полностью страницу за страницей. Читать более чем стоит. При этом, думаю, все четыре части. Потому что «Жюстин» это только один цветовой канал из четырех, формирующих изображение.

Я принадлежу к тем читателям, которым было просто любопытно узнать, на что в конце концов оказался способен Ларри (Лоренс Даррелл), старший брат Джеральда Даррелла, известного писателя-натуралиста. В книгах Джеральда старший брат представлен как начинающий писатель, отличающийся несносным характером, самоуверенный и заносчивый. В результате, «Александрийский квартет. Жюстин» оказалась одной из самых красивых книг в моей читательской биографии. В этом романе главное не герои, а место действия. Александрия - уникальный город, атмосферный, колоритный, шумный, крикливый, разный. Похоже, автор по-настоящему любил Александрию.

Как рассказать о нем - о нашем городе? Что скрыто в слове "Александрия"? Вспышка - и крохотный киноглаз там, внутри, высвечивает тысячу мучимых пылью улиц... Пять рас, пять языков, дюжина помесей, военные корабли под пятью разноцветными флагами рассекают свои маслянистые отражения у входа в гавань... Никогда вам не ошибиться, приняв эти места за счастливые.

Может, объяснение этой любви здесь

Город становится миром, когда ты любишь одного из живущих в нем

Жители под стать городу. Жюстин: то ли богиня, то ли падшая. Мелисса. Клеа. И такие разные мужчины... Мне очень понравился этот авторский поток сознания, дневниковые откровения, философские размышления о любви и людях.

Очень люблю Джеральда Даррелла - простой язык, удивительный юмор, не натянутый, а очень живой. Интереснейшие описания природы и фауны, но самое великолепие его книг - люди, отношения. Великий дар видеть доброе смешное и рассказывать об этом с огромной симпатией к персонажам.

Вот почему я так долго не приступала к книгам одного из его братьев. Если Джеральд писателем стал в общем-то случайно, требовались деньги для экспедиций и исследований, то у Лоренса (Ларри) это было призвание.

Цитата из Джеральда Даррелла:

На нашу семью весна действовала по-разному. Ларри купил себе гитару и большой бочонок крепкого красного вина. Теперь он отрывался иногда от работы, бренчал на гитаре и мягким голосом пел старинные романсы, все время подливая себе в стакан. Это навевало на Ларри меланхолию, песни его становились все печальнее, и после каждой из них он делал передышку, чтобы сообщить, если кто-либо из нас оказывался поблизости, что весна для него означает не начало нового года, а смерть старого. Кончину, говорил он, извлекая из гитары зловещие звуки, и начинал зевать все сильнее.

Как-то вечером мы все ушли из дому, оставив Ларри наедине с мамой. Весь вечер он пел песни, одну заунывнее другой, и это в конце концов вызвало у обоих острый приступ тоски. Они попробовали смягчить ее вином, но, к сожалению, результат получился обратный, так как оба не привыкли к крепким винам Греции. Вернувшись домой, мы были несколько удивлены, что мама встречает нас на пороге дома с фонарем в руках. С большим достоинством и точностью она сообщила нам, что хочет быть похороненной под кустами роз. Новизна этого сообщения заключалась в том, что для погребения останков было выбрано такое доступное место. Мама уже потратила немало времени, выбирая места, где ее похоронят, но все они были расположены в такой невероятной дали, что нам всегда представлялась похоронная процессия, свалившаяся у дороги без сил еще задолго до конца пути.

Но, если не считать таких случаев, весна для мамы означала бесконечное множество свежих овощей, с которыми она экспериментировала, и изобилие новых цветов в саду, так восхищавших ее. Из кухни стало поступать потрясающее количество новых блюд - супов, тушений, закусок, приправ - и каждое из них быЛо сочнее, душистее и экзотичнее, чем предыдущее. У Ларри начались нелады с желудком. Презирая простейшее лекарство - есть поменьше, - он запасся огромной банкой соды и торжественно принимал определенную дозу всякий раз после еды.

- Зачем столько есть, милый, если это тебе вредит? - спросила мама.

- Если бы я ел меньше, это было бы неуважением к твоему кулинарному искусству, - ответил Ларри елейным голосом.

- Ты ужасно толстеешь, - заявила Марго. - Это тебе не на пользу.

- Ерунда! - с беспокойством произнес Ларри. - Я вовсе не толстею. Мама, скажи?

- Пожалуй, ты прибавил немного в весе, - решила мама, окидывая его критическим взглядом.

- А все по твоей вине, - необдуманно сказал Ларри. - Без конца соблазняешь меня этими ароматными блюдами. Дело дойдет до язвы. Надо переходить на диету. Марго, ты можешь предложить мне хорошую диету?

- Конечно, - сказала Марго, с восторгом обращаясь к своей излюбленной теме. - Попробуй диету из апельсинового сока и салата. Это очень полезно. А можешь сесть на молоко и сырые овощи. Тоже очень полезная диета, но отнимает много времени. Есть еще диета из вареной рыбы и черного хлеба. Только я пока не знаю, что это такое, я ее еще не пробовала.

- Бог мой! - воскликнул совершенно потрясенный Ларри. - И это называется диетой?

- Да, - серьезно ответила Марго. - И все они очень полезны. - Ну нет!

- твердо сказал Ларри. - Не стану я этого делать. Я не какое-нибудь копытное, чтобы мерами изгрызать сырые фрукты и овощи. Вы все должны примириться с тем, что я уйду от вас в молодые годы, погибнув от ожирения сердца.

В следующий раз он принял большую порцию соды перед едой и потом жаловался, что вся пища имеет какой-то странный вкус.

Также останавливало от чтения то, что "Александрийским квартетом" восторгался один неприятный мне человечек, что, естественно, ерунда, но отвращает, что делать, а еще то, что те, кто читал этот квартет из четырех романов, говорили: вот вы читали Джеральда Даррелла, да? Так вот это - совсем другое! Рецензии тоже настораживали, читатели говорили о необыкновенном насыщенном языке писателя. Моя интуиция переводила это, как - громоздкие сооружения из сложносочиненных предложений )

Итак, первый роман "Александрийского квартета" - "Жюстин". Повествование ведется от первого лица, молодой мужчина, англичанин, живет в Александрии, живет с тонко чувствующей проституткой Мелиссой (ах), но влюбляется в претенциозную, нудную, истеричную еврейку Жюстин (это она сама так себя идентифицирует), у Жюстин есть муж, утонченный красивый богатый Нессим, позволяющий своей возлюбленной жене шляться по сомнительным местам, вернее, оказываться в них, поскольку остановить ее невозможно и не нужно. "Я охочусь за жизнью, которую стоило бы прожить. Как знать, если бы я могла умереть или сойти с ума, прямо сейчас, все, что бесится внутри меня, в темноте и тесноте, глядишь, и нашло бы выход. Тот доктор, в которого я была влюблена, говорил мне, что я нимфоманка, - но в радостях моих нет ни обжорства, ни распущенности" Есть в Александрии и гомосексуалисты, какой Восток без них? Бальтазар: "Бальтазар сказал тихо: "Слава Богу, что у меня в любви иные интересы. По крайней мере, гомосексуалист избавлен от этой жуткой борьбы за то, чтобы отдать себя другому. Когда лежишь с себе подобным и получаешь свое, всегда есть возможность оставить участок мозга свободным, чтобы думать о Платоне, или о садоводстве, или о дифференциальном исчислении.""

Я знал, как она любит Нессима; мне он тоже был дорог - и сама эта мысль меня напугала. Жюстин лежала рядом со мной, неподвижно глядя в густонаселенный выводком херувимов потолок, - Господи, какие у нее были глаза! Я сказал: "Это же просто бессмысленно - роман между нищим учителем и александрийской светской женщиной. Ты только представь, как будет мерзко, если все кончится банальным скандалом, ты останешься вдвоем со мной, в безвоздушном пространстве, и тебе придется думать о том, как от меня отделаться". Жюстин терпеть не может, когда ей в глаза говорят правду. Она повернулась, приподнялась на локте и, заарканив мой взгляд своими чудными печальными глазами, долго на меня смотрела. "У нас нет выбора. - Этот ее хрипловатый голос: мне еще предстояло безнадежно в него влюбиться. - Ты говоришь так, словно мы вольны выбирать. Мы не настолько сильны и не настолько злы, чтоб выбирать. Все, что происходит с нами, - только часть эксперимента, не нашего, а чьего-то еще, может быть, это Город, а может какая-то другая часть нас же самих. Откуда мне знать?"

Интуиция меня не обманула, язык перегружен, надо вчитываться, надо перечитывать фразы, задерживаться, не скользить ) Издержки перевода? Да нет, не думаю. Я принялась все же скользить и следить всего лишь за сюжетом, поскольку сюжет-то богат. Это Восток, это Александрия, и это очень-очень необычные отношения для данной местности, есть много интересных колоритных местных персонажей )

И в скольжении том я почувствовала глубочайшую грусть автора. Можно не сильно вчитываться в его конструкции, не трогающие словом, но создающие музыку над, собственно, словом ) А она звучит.

Ассоциации с Генри Миллером, с Ремарком, чуть-чуть с Хемингуэем. Экзистенциальное одиночество мужчины, пытающегося забыть о нем с помощью женщин(ы). И..

(c) картинка: pinterest.com

Прочла «Александрийский квартет» Лоренса Даррелла.  Одна драма в трёх версиях-книгах с продолжением в четвёртой книге. Даррелл пишет в пространстве гипертекста, впервые такой формат я распробовала у Павича в его «Хазарском словаре». Находка великолепная, если за неё берётся по-настоящему хороший автор. Даррелл хорош, и роман его хорош. В переводе Михайлина язык кажется сложным, текст по-восточному избыточным, начав читать, я с тяжким вздохом вспомнила было «Ватека» Уильяма Бекфорда, или того же Павича, но потом вошла в текст, его язык стал восприниматься абсолютно органично с повествованием. Текст одолела, теперь на очереди комментарии переводчика, там тоже обещают много вкусного. Возможно, комментарии Михайлина сильно повлияют на моё восприятие, захочется перечитать, пока у меня есть только сырое впечатление от прочитанного только что текста и это впечатление сильное, но очень противоречивое. Александрию Даррелла я полюбить не смогла, эта сточная канава всех рас и культур настолько талантливо и сильно нарисована, что вонь её ощущаешь просто физически. Персонажи яркие и харризматичные, но я к концу третьей книги подустала от этой развесёлой компании так основательно, что персуорденова шутка с цианидом восхищала меня всерьёз. Впрочем, как и сам шутник. Гоголь говорил, что Англия, вопреки всем контрастам, безостановочно производит Байронов, — надеюсь, она всё ещё в силе, потому что оглядываясь кругом, сдаётся мне, что своих Гоголей мы уже отрожали. Персуорден у Даррелла великолепен. И надо было мне прочесть четыре книги об этой вонючей Александрии, чтобы выловить невероятной красоты сцену, где Персуорден с Лайзой танцуют под падающим снегом на Трафальгарской площади «в честь Вилли и Кейт Блейк»)))

«Знаешь, Лайза, что весь день сегодня не давало мне покоя? Нынче Блейков день рождения. Подумай только, день рождения чудика Блейка. Я весь день изучал национальное выражение лица, все искал каких-то знаков. И, знаешь, ничего. Лайза, хорошая моя, давай мы отметим день рождения старого хрена, а? Ты, я и Дэвид Маунтолив, прямо здесь и сейчас, — притворимся, что мы французы или итальянцы, притворимся, что все это имеет хоть какой-то смысл».

До слёз... Что ж, буду читать комментарии Михайлина и ждать новых сюрпризов от «Александрийского квартета».

Редкая книга, которую я не смогла осилить. Да, язык - это что-то, такие фразообразования - одно это заслуживает трепета перед автором, но! безотносительно к канве романа. Поскольку, читая книгу, я всегда жду, в первую очередь, удовольствия от прочтения, и, естественно, понимания книги. И ни того, ни другого я не смогла получить. Наоборот, и вдобавок показалось мне это все занудно и сумбурно написанным. Такой для меня показался тяжелым язык, манера написания, что читать дальше было не в моих силах. Не смогла я оценить по достоинству автора, а я верю, что книги его достойны совсем другой оценки и другого понимания. Но, к сожалению, приходится признать - совсем не мой автор.

Мне очень сложно оценить эту книгу. С одной стороны - великолепный язык, стиль изложения, богатые образные описания. С другой - чуждые и непонятные мне характеры людей. Этот писатель больше похож на художника, его привлекает все необычное в окружающем, он может детально описывать еле живого старика гомосексуалиста, сифилитичных женщин, ревнивого старика, у которого он отбил любовницу (еще и умудрился чуть ли не подружиться с этим стариком). У него есть две любовницы одновременно, и они об этом знают, и он у них не единственный, но все эти отношения относятся к разряду каких-то других вещей. Это не попытки создать семью, а просто попытки жить, жить не одному, а с кем-то, жить рядом, не мешая и другому жить и выбирать то, что нужно им для жизни. Вот и получается, что я не могу проникнуться ни одним из описанных характеров, и все-таки что-то не позволяет мне просто отложить книгу в сторону. Я буду продолжать читать эту тетралогию и смотреть, не изменится ли мое мнение по мере прочтения следующих книг.