Лишь

Иди ты в жопу, жизнь.

Ты разводишься с человеком, с которым прожил двадцать лет. И это грустно. И никто не запрещает тебе грустить.

Понаблюдав за ней, Лишь заметил, что в кругу друзей она вечно смеется, вечно улыбается, но, когда думает, что никто не смотрит, по ее лицу пробегает тень глубокой печали.

Будьте загадочными.

Любите и будете счастливы.

«Попроси меня, и я останусь».

В голове Лишь крутится всего одна мысль: «Попроси меня».

– Брось. Хотел бы – стал бы.
– Все не так просто, Артур.

– Какое замечательное слово, мягкосердый. Мягкосердый. – Он делает глубокий вдох, будто набираясь смелости, и говорит: – Я тоже такой.

– Наш долг – показывать людям красоту нашего мира. Мира однополой любви. Но в ваших книгах герои страдают без воздаяния.

Он ищет глазами выход, но в жизни выходов не бывает. Поэтому, пригубив шампанского, он подходит поближе и здоровается.

Еще одна загадка: его прикосновения околдовывают. По-другому это не назовешь. Возможно, все дело в том, что он «ходит без кожи» и потому одним касанием передает свои нервные импульсы другим. Роберт сразу обратил на это внимание; он сказал: «Ты кудесник, Артур Лишь». Менее чуткие натуры, зациклившиеся на своих специфических нуждах («Выше; нет, выше; нет, ВЫШЕ!»), ничего не заметили.

Сцена из комедийного фильма. Она знает, что это не вор; это просто какой-то американец.

Как пар от мокрой одежды, развешанной у огня, над темно-зеленым покровом гор клубится туман.

– Я думаю, – говорит Лишь, – что между гением и посредственностью есть что-то еще.

– Но Вергилий об этом не упоминал. Он показал Данте Платона и Аристотеля в языческом раю. А что же меньшие умы? Каков наш удел? Неужели адское пламя?

– Нет, – говорит Лишь. – Литературные конференции, только и всего.

– Когда вы познакомились с Браунберном, вам было сколько?

Разве фраза «далекая молодость» не запрещена законом? Во всяком случае, когда ее говорят тебе?

Двое мальчишек обнимают друг друга за плечи. Это так непривычно. Лишь становится грустно. В его мире гетеросексуалы так не делают. Как не могут два гея пройтись за руку по улицам Марракеша, так не могут, думает он, два натурала, два лучших друга пройтись за руку по улицам Чикаго. Они не могут сидеть на песке, как эти подростки, и в обнимку смотреть на закат. Эта мальчишеская любовь Тома Сойера к Гекльберри Финну.

– Роза гибнет первой, – говорит она, подняв палец. – Как птица… Как там у вас говорят?

– Канарейка в шахте.

– Sì. Esatto.

– Или как поэт в латиноамериканской стране, – проводит параллель Лишь. – Новый режим всегда убивает их первыми.

Просто секс и улыбка. Разве это не чудесно – получать желаемое и не платить цены?