Лишь

Но тому, кто уже любил, этого недостаточно; жить с «неплохим вариантом» еще хуже, чем жить одному

В мире, где большинство читает по книге в год, немалые деньги идут на то, чтобы подвести читателя к нужной полке, и без блестящей презентации тут никак.

<...> Его тонкая тень и впрямь весьма моложава, но сам он в свои без малого пятьдесят подобен бронзовой статуе в парке, которая, не считая одной затертой школьниками коленки, эстетично поблекла и сливается с пейзажем. Так и Артур Лишь, некогда цветущий юностью, с годами выцвел, совсем как плюшевая обивка дивана, на котором он сидит, постукивая пальцем по колену и буравя взглядом высо­кие напольные часы.

Но странное дело: когда всё одинаково страшно, одно не труднее другого.

Как назвать того, с кем спишь уже девять лет? Допус­тим, вы вместе готовите завтрак, и справляете дни рождения, и ссоритесь, и он девять лет говорит тебе, что носить, и ты приветлив с его друзьями, и он вечно у тебя дома, но всю дорогу ты знаешь, что это ни к чему не приведет, что он найдет кого-нибудь, и это будешь не ты, так условлено с самого начала, что он найдет кого-нибудь и выйдет замуж, — так как его назвать?

Но тому, кто уже любил, этого недостаточно; жить с "неплохим вариантом" еще хуже, чем жить одному.

Все это время он считал себя просто плохим писателем. Плохим любовником, плохим другом, плохим сыном. Оказывается, все куда хуже; у него плохо получается быть самим собой.

Почему в зрелые годы столько всего надоедает: философия, радикализм и прочий фаст-фуд — а любовные страдания все так же нестерпимы?

Назо­вите хоть один день, хоть один час, когда Артуру Лишь не было страшно. Заказать коктейль, вызвать такси, провести урок, написать книгу. Он боится всего этого и почти всего остального. Но странное дело: когда всё одинаково страшно, одно не труднее другого. Кругосветное путешествие не труднее покупки жвачки. Дневная доза смелости.

Кларк всегда говорил: можно быть худым, а можно — счастливым. И, Артур, я уже пробовал быть худым.

И кстати: счастье не херня.

Для писателя единственная трагедия — это скука; все остальное — материал

В Нью-Йорке живет восемь миллионов человек; из них примерно семь миллионов возмутятся, что вы были в городе и не позвали их в дорогой ресторан, пять миллионов — что не заглянули посмотреть на прибавление в семье, три миллиона — что не сходили на их новое шоу, а один миллион — что не переспали с ними, при этом встретиться с вами смогли бы лишь пятеро.

Почему в зрелые годы столько всего надоедает: философия, радикализм и прочий фаст-фуд — а любовные страдания все так же нестерпимы?

В маленьких городках Делавэра весну никак нельзя назвать порой первых цветов и первой любви; скорее это неприглядный развод с зимой ради аппетитной красотки-лета.

Артур Лишь должен был отправиться в Марокко, но повстречал в Париже испанца, и с тех пор его никто больше не видел!

Добро пожаловать, это, мать ее, жизнь. Пятьдесят лет — это пустяк. Я вспоминаю себя в пятьдесят и думаю: какого хера я так волновался?