Лишь

Вот он рассматривает свой гардероб: черные джинсы для Нью-Йорка, брюки хаки для Мексики, синий костюм для Италии, пуховик для Германии, светлый лен для Индии. Перебирает вещь за вещью, и каждый образ - насмешка над ним самим: Лишь-джентльмен, Лишь-писатель, Лишь-турист, Лишь-хипстер, Лишь-колонизатор. Где же Лишь настоящий? Юноша, который боится любви? Парень, которому не до шуток? Этот образ он не захватил. Четверть века прошло, и он уже не помнит, куда его задевал.

Кларк всегда говорил: можно быть худым, а можно - счастливым.

Мужчины в возрасте самые сексуальные: они знают себе цену, знают, что им нравится, знаю, где провести черту, они опытны и готовы к приключениям. От этого и секс лучше.

Вопреки расхожему мнению, покупать одежду за границей — не лучшая идея. Белоснежные льняные туники, столь элегантные в Греции, за ее пределами превращаются в тряпки хиппи; дивные полосатые рубашки из Рима навсегда отправляются в шкаф; а расписные шелка с Бали — это сначала круизная униформа, потом — шторы, потом — признак прогрессирующего психического расстройства.

Он целуется... как бы вам объяснить? Как влюбленный. Как тот, кому нечего терять. Как человек, который совсем недолго учит чужой язык и знает только настоящее время второго лица. Только ты, только сейчас.

Так вот каково это — быть мужиком. Гетеросексуалом. На первый взгляд они волки-одиночки, но стоит кому-то из них оступиться — стоит потерять обручальное кольцо! — и целая стая братьев поспешит на подмогу.

Под конец Артур Лишь сидит в своем кресле и тихонько всхлипывает — во всяком случае, ему кажется, что тихонько, но когда зажигают свет, соседка поворачивается к нему и говорит: «Милый, не знаю, что у тебя в жизни произошло, но я очень, очень тебе сочувствую», а потом заключает в объятия с ароматом сирени. «Ничего у меня не произошло, — хочет ответить он. — Ничего у меня не произошло. Я просто гомосексуал на бродвейском шоу».

Нельзя доверять своему сознанию, это факт.

• Я ошибался. У тебя удача комедианта. Тебе везет во всем серьезном и не везет во всем несерьезном. По-моему (и, возможно, тут ты со мной не согласишься), вся твоя жизнь - комедия. Не только первая половина. А вся жизнь. Абсурднее человека я не встречал. Ты идешь по жизни, плутая и спотыкаясь, вечно выставляешь себя дураком; ты перепутал и недопонял всех и вся - и все же ты победил. Сам того не сознавая.

В десять лет мы лазаем по деревьям с безрассудством, которое ужаснуло бы наших родителей. В двадцать забираемся через окно в общежитие к спящему возлюбленному. В тридцать ныряем в изумрудный, как русалочий хвост, океан. В сорок с улыбкой наблюдаем со стороны. А что же в сорок девять?

"Самый храбрый человек из всех, кого я знаю". Что Фредди хотел этим сказать? Для Лишь это загадка. Назовите хоть один день, хоть один час, когда Артуру Лишь не было страшно. Заказать коктейль, вызвать такси, провести урок, написать книгу. Он боится всего этого и почти всего остального. Но странное дело: когда всё одинаково страшно, одно не труднее другого. Кругосветное путешествие не труднее покупки жвачки. Дневная доза смелости.

Почти шестьдесят лет назад в нескольких футах от реки, у которой они танцевали, возникло чудо современной инженерии: за ночь выросла Берлинская стена. Проснувшись утром 16 августа 1961 года, берлинцы увидели ее своими глазами, хотя поначалу это была лишь преграда из бетонных столбов и проволоки. Они знали: беды не миновать, – но внезапных перемен никто не ожидал. А жизнь так часто наступает внезапно. И никогда не угадаешь, по какую сторону стены окажешься ты.

Должен с прискорбием сообщить, что вам предстоит очень долгий путь по очень медленной дороге... к месту вашего покоя.

Я смотрю на тебя и вижу тебя молодым. И так будет всегда. Но не для других. Люди, с которыми ты знакомишься теперь, будут не в состоянии представить, каким ты был в молодости. Не смогут вернуться во времени дальше пятидесяти. И это не так уж плохо. Они будут думать, что ты всегда был взрослым. Будут воспринимать тебя всерьез. Они же не знают, как ты однажды весь вечер болтал о Тибете, называя его Непалом.

... читая в постели последний том, внезапно, безо всякого предупреждения, на двух третях книги он наткнулся на слово «Конец». В правой руке у него оставалось еще сотни две страниц — но это был уже не Пруст; это была коварная уловка редактора, послесловие и примечания. Ему казалось, что его обманули, надули, лишили удовольствия, к которому он готовился пять долгих лет.

— Мы с вами встречали гениев. И знаем, что мы не такие. Каково это — жить, зная, что ты не гений? Зная, что ты — посредственность? По-моему, это худшая из мук.
— Я думаю, — говорит Лишь, — что между гением и посредственностью есть что-то еще.

Ты же не хочешь, чтобы на твоей могиле написали: “Он был в Париже и не позволил себе ни одной прихоти”?

Веря, что писатели читают чужие творения, дабы заимствовать оттуда лучшие куски, свой курс он назвал «Читай как вампир, пиши как Франкенштейн».