Moja walka. Księga 2

Голые рёбра гор, тёмно-синие, в некоторых местах почти чёрные, белые вершины, ясное небо над ними, скоро на нём появятся первые звёзды, сперва незаметные, едва видимые просветы фона, затем всё отчётливее и отчётливее, и наконец засияют во тьме всему миру... Против этого мы бессильны. Мы сколько угодно можем думать, что нашим внутренним миром всё охвачено, и заниматься своими делами на этом вот пляже, разъезжать на своих машинах, болтать по телефону, ездить в гости, есть, пить, сидеть дома перед телеящиком и забивать себе голову чужими мыслями, лицами и судьбами людей, жить в этом странном искусственном симбиозе и убаюкивать себя год за годом, что это и есть вся полнота бытия, больше ничего нет, но стоит вдруг поднять глаза и увидеть вот это всё, и единственная твоя мысль – о немощи и бессилии с ним совладать, какой бы мелкой ерундой мы себя не баюкали. Конечно, драмы, которые мы видели, были грандиозны, фотографии, сделанные нами, возвышенны и иногда тоже апокалиптичны, но положа руку на сердце, рабы, при чём тут мы? Ни при чём. Но звёзды сияют у нас над головой, солнце жарит, трава растёт, а земля, да, земля поглощает всё и уничтожает все следы, завязывает новую жизнь, каскад глаз и сочленений, листьев и ногтей, травинок и хвостов, щёк, меха, коры, кишок и опять поглощает и её тоже. И чего мы никогда по-настоящему не поймём, не захотим понять, так это что всё происходит помимо нас, мы ни при чём, мы — лишь то, что растёт и умирает, слепо, как слепы волны в океане.

Внезапное чувство радости наполнило меня. Эта полоса света над землёй, морозность воздуха, тишина между деревьями. Эта поджидающая темнота. В душе установилось настроение февральского вечера, дежавю всех прочих февральских вечеров, или их отзвуков, потому что сами воспоминания давно истёрлись. Оно было таким насыщенным, таким богатым, что собрало в себе всю жизнь. Оно словно прорезало годы, этот неизменный свет погружался в память, и по ней шли от него круги. Чувство радости перешло в столь же глубокое ощущение печали.

Хороший фильм запускает в нас какой-то мотор, приводит вещи в движение, потому что так оно и работает – меняется не сам мир, только наше восприятие его. Будни, способные придавить нас, как в кино нога прижимает к земле чью-то голову, могут и вознести нас на вершины радости. Всё зависит от взгляда смотрящего. Если он видит воду, которой изобилуют, например, фильмы Тарковского и которая превращает их в этакий террариум, где всё сочится, течёт, плывёт и дрейфует, где герои исчезают из кадра, но остаётся стол, и чашки на нём медленно наполняются дождевой водой на фоне грозной зелёной растительности на заднем плане, – то такой взгляд умеет разглядеть ту же дикую, экзистенциальную глубину и в буднях. Потому что мы плоть и кровь, жилы и кости, вокруг нас растут цветы и деревья, звенят насекомые, летают птицы, плывут по небу облака, идёт дождь. Возможность смотреть взглядом, наполняющим мироздание смыслом, имеется всегда.

Мучительное чувство, когда наматываешь километры по городу с детской коляской, так донимавшее меня когда-то, казалось странным и давно изжитым теперь, когда я толкал перед собой по улице потрепанную коляску с тремя детьми и часто еще двумя-тремя пакетами, болтавшимися на ручке; мои щеки и лоб прорезали глубокие, как раны, морщины, а пустые глаза горели яростью, над которой я давно утратил власть. Меня больше не заботило, насколько феминизированно я выгляжу со стороны, теперь мне важнее было доставить детей куда следовало и чтобы по дороге никто из них не сел на землю, отказываясь идти дальше, или не выдумал чего-нибудь еще, что лишит меня плодотворного утра или вечера.

Самым видимым последствием моего детства стало то, что я боюсь агрессии и повышенного тона. Для меня нет ничего ужаснее ссор, скандалов и крика. И во взрослой жизни мне долго удавалось их избегать. Ни в одних из моих отношений не практиковались громогласные разборки, нет; применялись мои методы, а именно сарказм, ирония, неприветливость, хмурость, брюзжание, молчание. Только с появлением Линды все изменилось. Но как изменилось! И да, я боялся. Рассуждая рационально, чего мне было бояться: физически я, естественно, был гораздо сильнее, в плане баланса интересов она нуждалась во мне больше, чем я в ней, — в том смысле, что мне одному хорошо, для меня побыть в одиночестве не только подходящая возможность, но часто искусительно-желанная, а она больше всего боится остаться одна, — и тем не менее, несмотря на такой расклад сил, я именно боялся, когда она набрасывалась на меня. Боялся совсем как в детстве.

Но шведы, они упираются рогом, строго упорядочивают свою жизнь и презирают любого, кто так не делает. О, как я ненавидел эту мудацкую страну! Да еще эта их самовлюбленность! Все, как устроено в Швеции, это норма, а любое другое устройство — ненормальность. И одновременно они носятся с мультикультурностью и меньшинствами всех видов. Бедные негры, попавшие из Ганы или Эфиопии в постирочную в подвале шведского дома! Время ты должен забронировать за две недели, и не приведи бог забыть носок в сушилке, тебя будут распекать на все корки, мало не покажется, или в дверь позвонит некто с икейской, будь она неладна, сумкой в руке и с язвительной участливостью поинтересуется, не твоя ли она? Швеция не воевала на своей территории с семнадцатого века, и нередко мне приходило на ум, что пусть бы кто-нибудь уже их оккупировал, разбомбил здания, опустошил страну, расстрелял мужчин, изнасиловал женщин, а потом позволил какому-нибудь отдаленному государству, Чили или Боливии к примеру, раскрыть шведским беженцам свои объятия, продемонстрировать готовность помочь им, сказать, как в Чили обожают все скандинавское, и с тем поселить их в гетто рядом с большим городом. Хотелось бы просто послушать, что шведы скажут.
А хуже всего, что в Норвегии принято восторгаться Швецией. Я сам восторгался, пока жил в Норвегии. Знать о Швеции я ничего не знал. Но теперь, когда узнал и прочувствовал и пытался рассказать об этом в Норвегии, никто меня не понял. Объяснить реальную степень конформизма шведского уклада невозможно. В частности, потому, что конформизм проявляется в том числе отсутствием: например, в публичном пространстве фактически нет мнений, отличных от господствующих, они вообще не представлены. Чтобы это увидеть, требуется время.