Moja walka. Księga 2

В районе сорока жизнь, которой человек живет здесь и сейчас, всегда одномоментная, впервые становится всей жизнью , и эта тождественность отменяет все мечты, опрокидывает все представления о том, что где-то его все еще ждет подлинная жизнь, для которой человек пришел в мир, в которой он совершит свои великие деяния. В сорок до человека доходит, что вся жизнь – здесь, будничная и мелкотравчатая, полностью сложившаяся и всегда будет такой, если ничего не сделать. Не сделать последней ставки.

Он сказал, что Линда все время обо мне заговаривает и часто упоминает, что я красивый. Я подумал, что в нашем кругу это нерелевантный параметр, он идет по разряду примечательных фактов, как если бы я хромал или имел горб.

Мой список для чтения бесконечен, как високосный год.

Я таскал с собой Достоевского, сперва «Бесов», потом «Братьев Карамазовых». В нем я снова нашел свет. Не тот высокий, ясный и чистый, как у Гёльдерлина, – нет, у Достоевского ни вершин, ни гор, никакой божественной перспективы, все происходит в человеческом измерении и проникнуто неподражаемым достоевским духом бедности, грязи, болезни, скверны, как правило тяготеющим к истерии. Вот там свет и светит. И шевелится божественное.

Я без проблем общаюсь с неинтересными или неоригинальными людьми, у них могут быть другие, куда более ценные достоинства, например теплота, умение заботиться, дружелюбие, чувство юмора, таланты, благодаря которым они ведут живую беседу, становятся надежным тылом для тех, кто рядом, строят функциональные семьи, – но мне делается физически плохо вблизи неинтересных людей, свято уверенных в своей исключительности и трезвонящих об этом во все колокола.

Собственное прошлое он держал на расстоянии вытянутой руки и ближе не подпускал.

Что есть произведение искусства, если не взгляд другого человека? Не выше нас и не ниже нас, но вровень с нашим взглядом. Искусство не переживается коллективно, да и ничто не переживается, и человек остаётся с произведением один на один. И встречает он этот взгляд в одиночку.

Мой список для чтения бесконечен, как високосный год.

Можно было бы многое сказать о восприятии себя, но формируется оно не в холодных высоких галереях разума. Мысли могли бы прояснить дело, но сил справляться с проблемой у мыслей нет. Восприятие себя учитывает не только каким человек был, но и каким он хотел бы быть, мог бы стать или бывал когда-то, потому в том, как я себя вижу, нет различия между реальностью и гипотетической возможностью, в образ себя встроены все возрасты, все чувства, все желания.

Если я за эти полгода что-нибудь и понял, то лишь одно: суть писательства исключительно в писательстве. Ценно только оно само.

Обратного хода нет: всё, что мы делаем, неотменимо, а оглядываясь назад, человек видит не жизнь, а смерть. Когда кто-то винит в своей неприспособленности к жизни время и нравы, он или глупец, или сумасшедший и уж точно не имеет навыка разбираться в себе самом. Я многое не приемлю в современности, но не она порождает ощущение бессмысленности, потому что оно не является постоянным.

Если ты запрёшься в крошечной комнатке в маленьком городке в тысячах километров от столицы, где нет ни единого человека, всё равно их ад будет твоим адом, их небо – твоим небом, остаётся только вспороть воздушный шарик, он же мир, и пусть всё его содержимое рассыплется по страницам.

Ты недоволен, что исчезло действо, а я недоволен, что исчез мир. У нас от него остались только картинки.

Солнце уже скатилось к соснам на западной стороне. У неба был тот глубокий синий цвет, который я помню с детства и люблю. Что-то во мне оттаяло, поднялось к поверхности. Но для дела оно не годилось. Прошлое было ничто.

Как же быстро жизнь пускает новые корни. Только что место было тебе чужим, а вот ты уже им проникся.

— Он не выглядит раздавленным.
— Не выглядит. Но вид часто обманчив.

Я встретил Линду и взошло солнце. По-другому никак не могу сказать. Солнце взошло в моей жизни. Сначала просто свет на горизонте, как намёк: туда смотри. Потом первые лучи, и всё вокруг стало отчётливее, легче, живее, а сам я радовался всё больше, и больше, и больше, и вот оно стоит в зените на моём небосводе и пылает, пылает, пылает.

Во мне, я думаю, много такого, чего я сам не вижу, а чего не вижу, того и нет.

Всю свою взрослую жизнь я держу с людьми дистанцию, это мой способ выживания, он связан и с тем, что в мыслях и чувствах я подхожу к другим настолько близко, что им достаточно секунду холодно посмотреть на меня, чтобы в моей душе разыгралась буря.