Золотой храм

Юкио Мисима "Золотой храм"

Красота.. Какое обычное и в то же врем чуждое слуху слово. Какое сладкое и какое пьянящее, подобно молодому вину, чье коварство известно даже тем, кто не претендует на титул искушенного сомелье. Какое близкое и какое недостижимое, несуществующее в пространстве без координат и сравнительных якорей, не бывающее вне контекста и привязки к конкретному объекту. Так уж вышло, что красота не способна быть отвлеченной, она немыслима без своего воплощения, но, вместе тем и не может воплотится полностью и всецело.

Красота женщины, красота идеи и места, красота музыки простая, обыкновенная красота гармонии камней на обочине - всегда есть область допустимых значений, не входя в которую человек рискует сложить голову в погоне за недостижимым и более того, несуществующим. Да, да, несуществуеющим ибо вне рамок тварного или хотя бы метафизичного лежит владение абсолюта, чей манящий образ так прекрасен и самобытен, так ослепительно не сопоставим с реальностью, что легко может послужить железным занавесом, что он и делает. Погоня за идеалом, за самим воплощением красоты, которая никогда не была и не будет воплощена ни человеком, ни богом - губительна, она вечна и бессмысленна по своей природе. Абстракция, чистый гений, с которым не может сравнится ничто и никто - фальшивка, химера алчного разума, уничтожающая красоту истинную, прячущуюся меж посредственности.

"Золотой храм" Юкио Мисимы - это положенныя на реальные события роман-истрия о молодом монахе в порыве, мотивы которого неизвестны, сжигающем прекраснейший храм Кинкакудзи в старой столице Японии, Киото 1950гг. Рассказчик, некий Мидзогути, болезненный молодой человек невнятных талантов и речи, страдающий жутким заиканием и целой плеядой комплексов, как и положено истинному героя Мисимы. Его уродство внешне не явное есть продолжение его уродства душевного, в лучших традициях романов автора он с самого детства противопоставлен миру дольнему, миру людей и людской красоты, витая в мире горнем - чистого гения и недостижимого совершенства. Будучи гоним и презираем, Мидзогути растет ребенком замкнутым и исполненным уверенности в уродстве мира и соответственно, дихотомично противопоставляя ему себя, как носителя необыкновенности и тайных талантов.

Вид уродство мира, видя его вопиющее несовершенство буквально во всем, в женщинах, в пейзажах, он стремится к высшему идеалу, абстрактному и эфемерному, меж этим, уничтожая красоту существующую, уязвляя ее и раня, дабы подстроить под свою уже созданную картину где нет места чему-то более прекрасному и настоящему нежели золотой храм, в образ которого он и влюбился. Кинкакудзи служит одновременно и местом поклонения, обожания главным героем, так и некой метафорой несуществующего, и даже в потенциале недостижимого идеала высшей красоты, что явно Квидно из поездки рассказчика в киото, с его последующим разочарованию в храме реальном и еще большем превознесением того образа, что был создан в фантазиях несчастного юноши.

Мысли о временности и несовершенстве любой формы красоты, о ее лживой скоротечности постепенно приводят Мидзогути к пониманию и принятию постулата основного течения чан-буддизма Риндзайроку:

Что он и делает, уничтожая любые проявления красоты в подвластном, иногда в реальности, как-то с кинжалом, или в своем разуме, как было с грудью изящной учительницы икебаны. Он жаждет привести мир к точке своего понимания, своего взгляда опустив ровно до той степени, в каковую его и возводит, одновременно страстно желая освободится от навязчивого образа Золотого Храма, ставшего непреодолимой стеной между ним и жизнью. Мидзогути хочет жить, жить и предавать тем человеческим страстям, что так им презираемы в силу недоступности. И решается на Действие, именно так, с большой буквы ибо ему отводится исключительная роль меняющего все и вся, вершиной к которой юноша шел всю жизнь и с которой его уже не смогут смести.

- и это действительно так, во всяком случае для главного героя, для которого даже намерение Деяния - уже оборачивается освобождением и частичным примирением с самим собой и миром в образе первого соития с женщиной.

Золотой Храм должен быть уничтожен, решает он забывая последние слова своего друга:

Мое первое знакомство с Мисимой.Весьма порадовало вступление переводчика,которое помогло проникнуться личностью писателя еще до прочтения книги. А уж после прочтения и подавно. Мисима пишет красиво и трагично одновременно. И если поначалу все его слова и отношение к смерти кажутся немного странными, то при погружении в книгу и философию становятся понятными. Такая глубокая история жизни молодого монаха, с анализом его действий и поступков,которые привели к тому,что он сжег Храм.

Понравилось. На очереди "Исповедь Маски".

Книга поселившая в душе тревогу. Настроение кровоточащее болью, полное неприязни к главному герою.
Сцена, где главный персонаж, в какой-то степени принужден топтаться по животу проститутку, которая была беременна от принуждавшего - отпечаталась, боюсь, в моем сознаний навсегда. Почему-то периодически во время чтения: ты сжимаешься от боли и на мгновение хочется задержать дыхание, а после не дышать.
Облиты также правдой жизнь и души дзэн-буддийских монахов.То, когда -то, в какой-то степени идеалистичное представление о тишине и гармонии жизни дзен-буддийского монастыря разрушилась в прах. Тишина может и есть, но эта тишина гнетущая, разъедающая и никогда не знающая момента просветления.

У меня странное отношение к Юкио. Большинство моих знакомых обожает его творчество, «Золотой храм» мне настоятельно рекомендовала прочитать Вика, и у Юкио определенно хороший, хоть и достаточно суховатый, слог, а года два назад, когда я читала «Исповедь маски», мне даже... понравилось. Правда, меня до сих пор преследует навязчивая мысль, что понравилось только за счет прозрачной а-ля любовной линии с главным героем и... уже не помню, то ли его одноклассником, то ли старшеклассником. И момент соприкосновения их рук, когда ГГ едва не падает, мимими и все такое прочее. Так что, дочитав эту книгу, я потом долго лежала в темноте, глядя в потолок. Такое у меня бывает после того, как я прочитаю книгу, которую все любят, которой все восхищаются, но.. не могу никак понять, где же здесь То Самое, которым следует восхищаться?!
Нет, честно. Главный герой — серый, заурядный, унылый, у него все истории заурядные, и его слог — заурядный, заурядны его отношения с заурядными людьми, и даже его любовь к храму заурядна. Умные, имеющие вкус люди, подскажите, пожалуйста, бедной маленькой девочке, что она пропустила? Мне правда надо знать.

Почему вид обнаженных человеческих внутренностей считается таким уж ужасным? Почему, увидев изнанку нашего тела, мы в ужасе закрываем глаза? Чем это так отвратительно внутреннее наше устройство? Разве не одной оно природы с глянцевой юной кожей? Что же бесчеловечного в уподоблении нашего тела розе, которая одинаково прекрасна как снаружи, так и изнутри? Представляете, если бы люди могли вывернуть свои души и тела наизнанку — грациозно, словно переворачивая лепесток розы, — и подставить их сиянию солнца и дыханию майского ветерка…

Прошлое не всегда тянет назад. В нем рассыпаны немногочисленные, но мощные пружины, которые, распрямляясь, толкают нас в будущее.