W stronę Swanna

У меня сложилось мнение, что автор находится в том же самом непрерывном монологе, как старушка. Сообщает нам о малейших ощущениях и придает невероятное значение ничтожно малым вещам, обмусоливает факты со всех сторон по три раза. Моего терпения не хватило, прочла только 3/4. Книга меня не заинтересовала, играть в психолога я не хочу.

p.s. ненавижу ощущение, когда читаешь и маешься, какого черта я вообще взялась за эту книгу?!

Мнение о книге рознилось от главы к главе. Сначала мне было максимально скучно из-за прямого повествования, в котором не происходило ровным счётом ничего. Потом, через пару десятков страниц, книга стала напоминать что-то среднее между «Детские годы Багрова-внука» Аксакова и «Три сестры» Чехова и я ей настолько прониклась, что захотелось пойти в тенистую яблочную рощу, сесть под дерево и не вставать пока окончательно не прочту, ну и на последних страницах тридцати я снова стала скучать.
Прочитать книгу однозначно стоит, думаю, как и весь цикл. Есть что-то в истинно прустовской манере письма. Единственный момент, по моему мнению, от которого чтение затягивается – искушённость современного читателя. В современной прозе нас так и пытаются всячески удивить, будь то остросюжетный поворот или неожиданная концовка, здесь этого нет от слова совсем.

Блеклая, слабая, поверхностная книга. Воспоминания мальчика из среды зажиточных буржуа, не имеющие никакой ценности (субъективно, безусловно) ни для кого, кроме него самого.

Придет его мама целовать перед сном или нет. Что скажут редкостные снобы бабушка и дедушка об их общем знакомом – Сване.

Бла бла бла.

Стало понятно по началу книги, что никакого глубокого психологизма, точных наблюдений, интересных умозаключений автор в течение своего повествования делать не собирается.

Перечитывать многостраничные чужие сопли-рефлексии имеет смысл только в том случае, если у тебя имеется похожий опыт. Но увы и ах, в семье зажиточных буржуа я не рос, поэтому все эти «шорохи на лестницах» и «осторожные шепоты в столовой» для меня пустой звук.

Дальше...

При этом – у всех этих воспоминаний Пруста такой четкий временной и пространственный якорь.

Но поскольку в серии аж 7(!) книг, при том, что цикл называется «В поисках утраченного времени» - мне было любопытно, о чем все-таки книга. Так что бросив чтение, я решил прочесть хотя бы ее краткое содержание – что там происходило-то, в конечном счете, и с героем, и с этим загадочным Сваном.

Да ничего там не происходило интересного. Краткое содержание: «он любил ее, она любила другого, тот ее не любил»; «отказ от дома», «недостойная женитьба», «касты», «полутона», «полунамеки» и т.д., и т.п. Весь этот французский колхоз второй половины 19 века в начале века 20-го!? You’ve got to be f… kidding me!

Этого же уже было полно и у младшего Дюма и у Бальзака раньше. Просто не в таком розово-сопливом сериальном ключе.

Скукота. Невозможно передать ощущения своего детства другому. Может быть, только если укутаться пледом (можно и теплым, клетчатым), взять в руки чашечку кофе/какао/глинтвейна и слушать шелестение дождя за окном. Может быть тогда это можно будет читать?

Да, кстати, какая ирония в названии цикла – «В поисках утраченного времени». Как если бы автор посмеялся над недалеким читателем, потратившим уйму времени на чтение семи (пять, кажется, прижизненно выпущенных самим автором) его книг.

p.s. Я вдруг понял, почему эта книга так популярна у слаб...простите, прекрасного пола. У Пруста во многом психология женщины/девушки. Он был геем, и, видимо, классическим жеманным. Есть еще мужеподобные субкультуры у геев типа «медведи», но Пруст, очевидно, был классическим жеманным – а эти ближе к женщинам, чем к мужчинам ментально.

Здесь Пруст убил двух зайцев, сам того не намереваясь делать (у него было наследство и ему, очевидно, были параллельны продажи его книг). В его книгах барышни, происходящие из зажиточных семей, рефлексируют, сопоставляя свой собственный опыт, а барышни, не происходящие из зажиточных семей, рефлексируют, мечтая о подобном опыте – ну кто не хотел бы, чтобы у семьи, в которой ты растешь, был большой собственный дом? Кто не хотел бы зажиточных родителей и таких же родственников со всеми вытекающими? Сюда же можно добавить и отсутствие анализа происходящего с героями – зачем он в «розовом мире»? В розовом мире приятно жить. Правда круто. Безусловный инфантилизм «жизни одними глазами». Я переживал подобное в детстве и в отрочестве. Проблема только в том, что кто-то должен этот «розовый мир» подпитывать из реального. В случае Пруста этой подпиткой было наследство. У многих дам – это работающий муж. У меня такой подпитки нет – мне приходится работать самому.

Поэтому читать про чужой розовый мир лично мне не интересно. Мне было бы интересно жить в своем «розовом мире». А читать интересно интересные мысли (простите за тавтологию). А их у автора, увы, для меня лично, нет.

p.p.s Никакой гомофобии. Просто констатация факта.

Пруста никак не отнесёшь к лёгкому чтению, и даже в литературе "потока сознания" его "В сторону Свана" стоит, в некотором роде, особняком. Очень-очень длинные периоды авторского текста с многочисленными отвлечениями, забеганиями назад, вперед, в сторону, флешбэками, какими-то совершенно не относящимися к сюжету сценами, причем не на несколько предложений, а на десяток страниц. Книга сложная, в основном, опирается на рассуждения автора о любви, но любовь показана трагичной, почти раздавленной и несчастной. Сам сюжет достаточно мрачен от начала и до конца, автор вкладывал в произведение не только свой личный опыт, но и свое собственное чувство вины, свои ошибки и своё отчаяние, через которое когда-то прошёл он сам. Можно также сказать, что это повествование о множестве мелких деталей, мыслей и наблюдений, которые на первый взгляд никак не связаны между собой, но из которых, по сути, состоит вся наша жизнь. И с этой точки зрения, как это ни странно и не противоречиво звучит, читать Пруста очень легко - много легче того же Джойса с его "Улиссом".

С удовольствием время от времени перечитываю. УмнО, обстоятельно.

Несколько раз напарывался на невнятный русский в переводе Баевской (см. напр.), но оправдывал это трудностью перевода. Но оказалось, что и её собственный язык не идеален: в примечании о хоре из оперы читаем "хор относится (?) ко второму действию". По-видимому имелось в виду хор звучит/исполняется во втором действии.
Возможно примечания действительно помогают лучше понять, о чём пишет Пруст. Однако большое их количество превращает чтение художественного текста в его изучение. В конце концов возникает ощущение, что Пруст писал для кого-то другого, но не для тебя.
Будьто тебя занесло в компанию снобов/эрудитов/интелектуалов, демонстрирующих удовольствие от взаимного общения, и в упор тебя не видящих . Только и остаётся, что уткнуться в свой смартфон и рыскать по интернетам, чтобы, что-нибудь понять. Хорошо хоть Wi-Fi есть!
Наверное лучше вернуться к Франковскому
____________________________________
Можно в кавычках
Ну вообще-то Пруст прежде всего писал для себя.
Пассаж вполне в духе Пруста, Не находите? Согласен, что над стилем, надо ещё поработать.

Есть работы, ради которых необходимо отбросить все предрассудки и боязнь быть непонятым, стряхнуть с себя суматошный XXI век и начать говорить о них так, как они этого заслуживают. Детально, академично, осторожно. Безусловно к таким вещам относится первый роман семитомной эпопеи Марселя Пруста. Итак, рецензия классики такая, каковой она должна быть.

I. Композиционная структура и темпоральность

"В сторону Свана" открывает семитомную эпопею Пруста радикальным разрывом с традиционными принципами романной композиции. Произведение состоит из четырех неравных частей: "Combray I" (увертюра), "Combray II", "Un amour de Swann" и "Nom de pays: le nom", причем только третья часть написана от третьего лица, создавая эффект текста в тексте.

Открывающая фраза романа — "Longtemps, je me suis couché de bonne heure" ("Давно уже я стал ложиться рано. ") — немедленно погружает читателя в темпоральную амбивалентность. Рассказчик находится в состоянии полусна, где границы между прошлым и настоящим, сновидением и реальностью размыты. Это не просто стилистический прием, но фундаментальный принцип организации всего текста: время у Пруста не линейно, а концентрично, память существует не в хронологической последовательности, но в системе непроизвольных ассоциаций.

Знаменитый эпизод с мадленкой в конце "Combray I" служит не просто поворотным моментом, но методологическим манифестом: произвольная память интеллекта бессильна вернуть прошлое, лишь непроизвольная память чувств способна воскресить утраченное время. Вкус пирожного, обмакнутого в липовый чай, внезапно возвращает Комбре — не как воспоминание о городе, но как само переживание детства во всей его чувственной полноте.

II. Синтаксис и ритм прозы

Прустовское предложение представляет собой уникальное явление в мировой литературе. Его периоды могут занимать целую страницу, разворачиваясь через серии придаточных предложений, вводных конструкций и отступлений. Однако это не хаотическое нагромождение, а тщательно выстроенная архитектура мысли.

Возьмем описание вечеров в Комбре, когда мать не приходит к ребенку с поцелуем на ночь из-за присутствия гостей. Предложение движется волнами, каждая из которых углубляет эмоциональное состояние ребенка: тревога ожидания, отчаяние лишения, стыд публичности просьбы о дополнительном поцелуе. Синтаксис здесь не описывает переживание, но воспроизводит его темпоральность — растянутость мучительного ожидания и мгновенность самого поцелуя.

Характерна также прустовская техника ретардации: прежде чем назвать предмет или явление, автор создает вокруг него сложную систему ассоциаций, метафор и сравнений. Читатель не получает готовое знание, но проходит весь путь познания вместе с рассказчиком. Это превращает чтение в активный процесс со-творчества.

III. Топография как метафизика: два пути

Центральная пространственная метафора романа — два пути для прогулок из Комбре: "côté de Méséglise" (или "côté de chez Swann") и "côté de Guermantes". Для ребенка эти пути представляются абсолютно разными, несовместимыми направлениями, разделенными непреодолимой пропастью.

Путь к Свану — более короткий, равнинный, связанный с буржуазным миром семьи Сванов и боярышником, который становится для рассказчика первым эстетическим откровением. Путь Германтов — более протяженный, ведущий к замку герцогов Германтских, воплощающий аристократический мир недостижимой элегантности.

Однако эта географическая дихотомия — на самом деле метафизическая. Два пути представляют два способа существования в мире, две системы ценностей, которые кажутся ребенку взаимоисключающими. Только в последнем томе цикла выяснится, что пути сходятся — но это будет уже другое познание, разрушающее детские иллюзии.

Примечательно, что Пруст наделяет пейзажи почти человеческой субъективностью. Колокольни Мартенвиля не просто описываются, но становятся объектом эстетического созерцания, провоцирующего у ребенка первую попытку литературного творчества. Искусство рождается не из абстрактных идей, но из непосредственного чувственного опыта.

IV. "Un amour de Swann": зеркальная структура

Третья часть романа радикально отличается от первых двух использованием третьего лица и смещением временной перспективы: это события, происходившие до рождения рассказчика, известные ему лишь по рассказам. Здесь Пруст создает своего рода контрапункт: любовь Свана к Одетте де Креси предвосхищает и отражает будущую любовь рассказчика к Альбертине (в последующих томах).

Сван — эстетствующий буржуа, член Жокей-клуба, друг принца Уэльского — влюбляется в куртизанку Одетту, которая "не в его вкусе" (elle n'était pas son genre). Любовь рождается не из эстетического восхищения, но из случайности: Сван замечает, что Одетта напоминает ему Сефору с фрески Боттичелли в Сикстинской капелле. Искусство преображает реальность, делая посредственную женщину объектом страсти.

Пруст демонстрирует анатомию ревности с хирургической точностью. Сван превращается в детектива собственных страданий, выискивая доказательства измен Одетты, мучаясь от невозможности полного знания о прошлом любимой женщины. Показательна сцена, когда Сван слышит "маленькую фразу" Вентейля (petite phrase de Vinteuil) — музыкальный мотив, ставший "национальным гимном" его любви к Одетте, — и понимает, что она пережила его чувства.

Финал этой части поразителен своей горечью: когда любовь угасает, Сван с недоумением осознает: "Dire que j'ai gâché des années de ma vie, que j'ai voulu mourir... pour une femme qui ne me plaisait pas, qui n'était pas mon genre!" ("Подумать, что я потратил годы моей жизни, хотел умереть... ради женщины, которая мне не нравилась, которая не была в моем вкусе!"). Это приговор не Одетте, но самой природе любви как иллюзии.

V. Имена как заклинания: "Nom de pays: le nom"

Заключительная часть первого тома посвящена магии имен. Для ребенка географические названия — Бальбек, Венеция, Флоренция — не просто обозначения мест, но поэтические сущности, наполненные воображаемым содержанием. Имя "Guermantes" вызывает целую систему ассоциаций: средневековье, Женевьева Брабантская, витражи церкви Комбре.

Пруст показывает трагическое несоответствие между воображением и реальностью. Когда рассказчик впервые видит герцогиню Германтскую во плоти, она оказывается обычной женщиной, лишенной того ореола, которым наделило её его воображение. Это предвосхищает главную тему всего цикла: разочарование как неизбежный результат столкновения мечты и действительности.

Примечательна сцена в Елисейских Полях, где рассказчик-подросток встречает Жильберту Сван, дочь Свана и Одетты. Его влюбленность в неё — эхо любви Свана к Одетте, но усиленное эстетическим преломлением: Жильберта интересует его не сама по себе, но как дочь человека, знавшего Бергота (любимого писателя рассказчика) и обладающего фотографией собора в Бальбеке. Любовь у Пруста всегда опосредована культурой.

VI. Система персонажей: социальная стратиграфия

Пруст создает сложную социальную панораму belle époque, где каждый персонаж занимает строго определенное место в иерархии. Семья рассказчика принадлежит к высокой буржуазии: дед — отставной чиновник, отец — преуспевающий врач, близкий к правительственным кругам. Их мир регулируется строгими правилами приличия и сложной системой социальных различений.

Ключевая фигура — тетя Леония, прикованная к постели мнимой болезнью (или болезнью воображения, что для Пруста почти синонимы). Она никогда не появляется непосредственно в повествовании, но её присутствие пронизывает весь Комбре. Через неё Пруст показывает провинциальный мир, живущий по законам мелочного любопытства и ритуализованного быта.

Особое место занимают слуги — Франсуаза, кухарка, чья "народная мудрость" оказывается порой глубже рассуждений хозяев. Пруст не идеализирует низшие классы, но показывает их как носителей иной, архаической системы ценностей, где жестокость может сочетаться с преданностью, а суеверия — с практической смекалкой.

Сван занимает промежуточное положение: еврей по происхождению (хотя это упоминается вскользь), он благодаря образованию, богатству и личному обаянию вращается в высшем свете. Его трагедия в том, что мезальянс с Одеттой делает невозможным представление жены в аристократических салонах. Социальные барьеры belle époque непреодолимы даже для богатых.

VII. Метафорика и образная система

Прустовская метафора не украшение, но инструмент познания. Знаменитое сравнение церкви Комбре с "четвертым измерением" — Временем — превращает архитектуру в материализованную историю. Каждый камень, каждая деталь несут память веков, и рассказчик учится читать эти знаки.

Особенно важна флоральная образность. Боярышник на пути к Свану становится объектом почти религиозного поклонения. Рассказчик описывает белые и розовые цветы боярышника с той же тщательностью, с какой средневековый мистик описывал видения. Это не случайно: для Пруста эстетическое переживание имеет квазирелигиозный характер, искусство заменяет утраченную веру.

Цветовая гамма романа строго выдержана: Комбре погружен в сиреневые и золотистые тона, Бальбек (в воображении) — в серебристо-голубые, Венеция — в розовые. Каждое место имеет свою хроматическую ауру, которая в памяти становится неотделимой от самого места.

VIII. Философия памяти и искусства

Центральная философская проблема романа — природа памяти и её отношение к искусству. Пруст различает два типа памяти: произвольную (mémoire volontaire) — интеллектуальное воспоминание, реконструирующее прошлое, но не воскрешающее его, и непроизвольную (mémoire involontaire) — чувственное переживание, возвращающее прошлое во всей его полноте.

Эпизод с мадленкой — манифест непроизвольной памяти. Вкусовое ощущение внезапно и помимо воли открывает доступ к прошлому, которое казалось безвозвратно утраченным. Но важно понимать: это не просто воспоминание о Комбре, но само Комбре, существующее вне времени в некоем идеальном пространстве памяти.

Искусство у Пруста — способ преодоления времени. Музыкальная фраза Вентейля, картина Эльстира (в последующих томах), литература Бергота — всё это попытки запечатлеть мгновение, придать преходящему характер вечности. Рассказчик должен стать писателем не для того, чтобы создать нечто новое, но чтобы расшифровать знаки, которые мир постоянно посылает ему.

Показательна сцена с колокольнями Мартенвиля: рассказчик-ребенок, впервые пытаясь описать своё впечатление от меняющихся перспектив колоколен, делает первый шаг к литературному призванию. Искусство рождается из необходимости выразить то, что не может быть выражено обычным языком.

IX. Стилистическая революция

"В сторону Свана" совершает радикальный разрыв с реалистической традицией XIX века. Пруст отказывается от линейного сюжета, психологии характеров в духе Бальзака, чёткой причинно-следственной логики. Его интересует не действие, но рефлексия над действием, не событие, но след, оставленный событием в сознании.

Внутренний монолог у Пруста принципиально отличается от джойсовского "потока сознания": это не хаотическая запись мыслей, но тщательно организованная медитация. Даже в самых лирических пассажах сохраняется аналитическая ясность французской прозы.

Пруст создает новый тип романа — роман-медитацию, роман-исследование, где объектом изучения становится само сознание в его темпоральности. Это предвосхищает многие открытия феноменологии Гуссерля и философии времени Бергсона (хотя Пруст отрицал влияние последнего).

X. Историко-литературный контекст и влияние

Роман был завершён к 1912 году, но путь к публикации оказался тернистым. Андре Жид, читавший рукопись для NRF, отверг её, сославшись на "syntactic errors" и бесконечные отступления. Пруст вынужден был издать книгу за свой счёт у издателя Грассе в 1913 году. Через год Жид написал Прусту письмо с извинениями, признав свою ошибку одной из самых больших в своей жизни.

Первоначально роман был воспринят узким кругом ценителей. Широкое признание пришло только после присуждения Прусту Гонкуровской премии за второй том ("À l'ombre des jeunes filles en fleurs") в 1919 году.

Влияние Пруста на литературу XX века трудно переоценить. Техника непроизвольной памяти была подхвачена модернистами, от Вирджинии Вулф до Набокова. Прустовская рефлексивность стала одним из определяющих качеств современного романа. Даже писатели, полемизирующие с Прустом (как Сартр), вынуждены были учитывать его открытия.

XI. Заключение: незавершённость как принцип

"В сторону Свана" — не самостоятельное произведение, но увертюра к симфонии в семи частях. Все темы, мотивы, образы, введённые здесь, получат развитие и разрешение только в последнем томе "Обретённое время" (Le Temps retrouvé). Читатель первого тома находится в положении рассказчика-ребёнка: он обладает фрагментами, намёками, предчувствиями, но ещё не знает, как всё это складывается в целое.

Эта программная незавершённость отражает прустовскую концепцию времени: мы живём во фрагментах, мгновениях, которые только post factum, в акте художественного творчества, могут быть собраны в осмысленное целое. Литература — не отражение жизни, но её завершение, придание ей смысла, которого она сама по себе не имеет.

"В сторону Свана" остаётся одним из самых сложных и одновременно самых вознаграждающих читательских опытов в мировой литературе. Это книга, требующая не чтения, но со-существования, медленного погружения в её темпоральность. Как писал сам Пруст: "Каждый читатель, читая, читает только о себе самом".

Я, правда, теряюсь, мой друг, как передать тебе, что это за роман. Но не спеши упрекнуть меня в косноязычии. Пойми, Марсель Пруст почти три десятка лет собирал горстями воспоминания, переплетал их с вымыслом, менял имена, так, чтобы реальные люди становились персонажами, а персонажи реальными людьми, пришивал всё это словами к бумаге. И несмотря на прошедшие столетия все эти события и действующие лица так и не застыли в монолитный текст, они остались живыми: трепещут, извиваются на страницах, как и положено воспоминаниям. Но я твёрдостью руки Марселя, держащей перо на протяжении всех 7 томов цикла «В поисках утраченного времени», не обладаю. Да и прочитала пока лишь первый том: думала так, проглочу перед «Улиссом», а теперь придётся после Джойса искать, что потеряно в других шести.

Но рассказать обязательно нужно, чтобы и ты, mon chéri, тоже смог затеряться где-то в подсвеченных чужой памятью фрагментах далёкого Комбре, прогуляться в сторону Свана [ведь туда можно идти в любую погоду], и обязательно обрести вновь своё время, когда страдал, столкнувшись с тем, что (о)казалось любовью. Итак, я всё же постараюсь рассказать тебе про magnum opus Пруста.

Начиная читать «В сторону Свана», вместо привычного повествования с завязкой, развитием, кульминацией и финалом, как то, обычно, полагается классическому роману, оказываешься посреди вспыхивающих из темноты забвения воспоминаний в разуме писателя. Вернее, сначала ты засыпаешь. Буквально. Пруст старательно погружает тебя в свою дрёму, усыпляя внимательность сотней замудрённых деталей. И когда ты будешь клевать носом в такт с писателем, реальность начнёт размываться, и одна за другой станут приходить сцены из прошлого [из прошлого Пруста, разумеется, и вымышленного Пруста, но за ними могут прийти и твои собственные], перетасованные, двигаясь порой вопреки течению времени из юности в детство и обратно. Воспоминания эти возникают от вкуса липового чая с пирожным, от случайного звука или изображения на старой открытке.

Писатель с невероятной скрупулёзностью препарирует каждую эмоцию, ощущение, мысль. Откуда и почему они возникли, чем казались тогда. Думаю, что обретя гениального писателя, наш мир потерял ещё более гениального психоаналитика в лице Марселя Пруста.

Автор, герой и рассказчик - всё это одно лицо, но всегда разное: так меняется набегающая от фонарика с картинками тень, когда скользит по поверхности стен и предметов.

В первом томе Пруст изучает природу любви. Вот он в детской ночной рубашке с замирающим сердцем поднимается по лестнице в уютном домике в сердце Комбре, мучаясь страхом одиночества от разлуки с матерью на целую ночь. А вот уже он - юноша и влюбляется в одно мгновение в рыжеволосую девушку за оградой красивого сада, ведь любовь к ней он придумал себе ещё в те времена, когда ему приходилось подниматься по той лестнице в ночи отчаяния в Комбре. Нужен был только один этот взгляд, чтобы катализировать чувство.

Марсель, выходя из дома, прогуливается в одну из двух сторон: к поместью Свана - там любовь, либо в сторону Германтов - но что там, предстоит прочесть в следующих томах.

Любовью Свана болеешь и мучаешься. Она разложена на самые примитивные порывы, манипуляции, приёмчики, кажется убогой, ведь выходит на сцену в шутку, от скуки, вопреки привычным вкусам и фавориткам. А потом словно мстит за всю эту комедийность, что на неё так небрежно навесили, растаптывая тебя в ничтожную пыль. Жутко болезненно вышло.

Как и мое знакомство с Прустом. Разве можно было полюбить все эти сложноподчинённые предложения, все эти витиеватости, нервозности. Да, я тонула в его слоге. Но вот теперь сама пишу это болото текста, mon chéri, тебе, чтобы ты тоже смог взять из твёрдой руки писателя перо, да уже очевидно, что не перо, а скальпель, разрезать своё сердце и свою память, и искать, искать, искать что-то утраченное на ступенях дома в Комбре или на тропинках к прекрасному саду Свана.

Но если тебе не нужно такого, то не открывай тогда книги. Пруста не одолеть по принуждению. Не поймёшь, не почувствуешь, не найдёшь. Я сама начинала читать лишь для «Улисса». Откроешь калитку: а там ни Комбре, ни Свана, ни чая липового, так, только герои да их действия. Не читай, если так, ведь болеть не будет.

Ремарка

И если магию даже самых хитроумных столиков можно разгадать, то колдовство прозы М.Пруста - нет. Да и не нужно ее разгадывать, в ней нужно жить, хоть чуть-чуть, по паре страничек в день.
Герой, Марсель, который очень похож на породившего его автора, но это ни в коем случае не он, как утверждает В.Набоков, пытается понять, какое время настоящее, какая реальность реальна. Он просыпается в какой-то кровати посреди нигде, мозг еще затуманен длинным сном, глаза прикрыты, тело неподвижно - где он? какое сейчас время - ещё детство или уже зрелость? Детство в Комбре, прогулки под дождем в саду, боярышник в изгороди соседа, постоянная вечерняя тревога: придет или не придет мама поцеловать на ночь? Это все есть и это все было, он знает, что на это время смотрит с некоторой высоты прожитых лет.
Ощущения, образы, видения, разматывающие цепочку воспоминаний о событиях и воспоминаний о воспоминаниях.
Пруста надо читать, полностью абстрагировавшись от всего окружающего, погрузившись в мир запахов и прикосновений - тогда будет удовольствие.