Nocny film

Я зажмурился – пусть страх захлестнет меня. Я омоюсь им, приму его, изопью до дна, он накроет меня с головой, лишится силы потрясать и пугать – и тогда я смогу подумать.

И волосы чрезмерно возбудимые: им прямо не терпелось начать, и начинались они в двух дюймах над бровями.

Никак не удавалось стряхнуть навязчивое подозрение, что девушка очень и очень здесь, прячется где-то, наблюдает за мной.

А я глаз не мог отвести от этих свечей.
Они вели себя весьма невинно — тремя длинными дымными нитями вышивали по воздуху.

День от холода посерел, гигантские снежинки недоуменно плыли с небес, забывая падать.

в мозгу опять пронзительно зазвенело, будто в черепе праздно рикошетила пуля

Значит, может, это все-таки сон — во сне всегда слои во множестве, и скользкие отступления, и финалы финалов, и никак не найти опоры, не за что зацепиться.

Миллионы людей без чувств влачатся по жизни, отчаянно мечтая ощутить хоть что-то, ощутить себя живыми.

Гос-споди боже.

Я закрыл глаза; руки-ноги отяжелели, будто расплавились на постели, а рассудок отвязывал мысли, и они разлетались, вольные и беспорядочные.

Лицо у нее было как потускневшая лампочка — человек всю жизнь провел в услужении, сразу видно.

Таким манером Бекман всякий раз начинал любимейшую свою голливудскую историю — «Повесть о враждующих сестрах Эндикотт» — и последнюю фразу выпевал с такой ветхозаветной строгостью, что прямо чувствовалось, как сереют небеса, наизнанку выворачиваются тучи, а на горизонте туманом клубится черный рой саранчи.

Как соотносятся подлинная жизнь художника и его творчество?

У калитки Леопольд подождал, пока Пег поднимет щеколду, и прошествовал за ограду. Потом остановился, обернулся, посмотрел, как Пег запирает калитку, сует руки в карманы, — и все это походило на балет, какой танцуют лишь те, кто много лет неразлучен.

Почти всю ночь мы с Норой просидели на «Черной доске». Все равно что в кромешной темноте бродить по зеркальному лабиринту, на каждом шагу натыкаясь на люки и тоннели, слыша голоса из комнат без дверей, ощупью спускаясь по шатким лестницам, бесконечно уводящим в недра земли.

«Уолдорф-Астория» — обманка, отвлекающая публику от крыла, где останавливались солидные люди, от эксклюзивного «Уолдорф-Тауэрс», любимого отеля президентов, герцога и герцогини Виндзорских, саудовских принцев и всевозможных деловых транжир с Уолл-стрит, назначающих здесь свидания любовницам.

— Она боялась темноты. Как-то это называется — никла... забыл.
— Никтофобия? — выпалила Нора.
— Точно. Я про это почитал. Такие люди в темноте сходят с ума. Тремор. Судороги. Им кажется, они тонут и умирают. Иногда в обморок падают. Или кончают с собой...