Эйфория

А я мог лишь бормотать, что все, что было большим, уменьшилось, а все мелкое стало громадным. Внезапное грандиозное и страшное преображение.

Полагаю, все что угодно может пролить свет на дух культуры.

Возможно, любая наука - это всего лишь исследования себя. 

…хотя в глубине души предпочла бы подольше оставаться без языка. Именно в его отсутствие возможно такое внимательное и аккуратное взаимное наблюдение. 

Это жалко: достаточно крохи чужого внимания, чтобы почти все мои болячки прошли. 

– Вы предполагаете наличие аналитических способностей, которыми они, скорее всего, не обладают.
– Они люди, с полноценно функционирующим человеческим сознанием. Если бы я не считала их абсолютно такими же людьми, как я, меня бы здесь не было. – Она разрумянилась. – Зоология меня не интересует.

– …я всегда была убеждена, что мое мнение верно. Есть у меня такой небольшой недостаток.
– Типичный американский недостаток.
– Возможно. Но и Фен (австралиец) им грешит.
– Ну тогда изъян колонизатора. И поэтому вы ввязались в эту работу, чтобы обрести собственное мнение, а потом людям придется ехать за тысячи миль и писать свои книги, если им захочется возразить вам?

Я чувствовал выпирающее зобом из меня одиночество и не находил способа скрыть его.

Я был воспитан на вере в науку, как другие - на вере в Бога, или богов, или в крокодила.

– Останься со мной. Или позволь мне поехать с тобой.
Она потянула мою голову вниз, поцеловать. Губы теплые. Чуть соленые.
– Я люблю тебя, – прошептала она прямо в мои губы. Но это означало “нет”.

Меня усадили рядом с миссис Изабель Свейл. Ее муж по имени Артур к нашему приезду уже надрался, впал в афазический ступор и участвовал в беседе примерно так же, как участвует в теннисной партии пес, бегающий за мячиком.

– Я хотел быть с тобой, вдвоем, – признался я. – Ничего в своей жизни я не хотел сильнее, – произнес я вслух и сам вздрогнул от пронзительной истины этих слов. Она не ответила, и я добавил: – Я не могу сожалеть о cлучившемся. Это было прекрасно.

Я приучал себя к шуму, обуви, автомобилям, к сотням одутловатых розовых морд, лающих на австралийском английском, который вдруг стал омерзительным на слух.

Уплывайте. Возвращайтесь к своим прекрасным танцам и прекрасным церемониям. А мы будем хоронить своих умерших.

Казалось, никто никогда в жизни не злил ее больше, чем я и мой здравый смысл.

Я чувствовал себя настолько открытым и беззащитным, насколько вообще способен человек.

Не стоило особенно спешить. Когда мы появились на берегу, лодка все еще была далеко. Можно было задержаться в постели, еще разок заняться любовью.