Эйфория

Нас так воспитывали, чтобы мы ничего не знали, ни о чем не задумывались, вообще не думали. Жевали, как коровы, свою жвачку. И. помалкивали.

Можно вытащить парня из биологии, но решительно невозможно вытащить биологию из парня.

Наблюдать, наблюдать, наблюдать – твердили мне всю жизнь. Ни слова о том, чтобы делиться открытиями или добиваться анализа ситуации от самого предмета исследования.

Среди американцев много отличных антропологов, потому что они чертовски бесцеремонны.

Нет, плакать не хотелось, не в тот момент. Чувство было такое, будто меня окунули в этиловый спирт, которым мы дома пользовались для усыпления насекомых. Слезы приходили по ночам, потому что все вокруг ревели, - полные спальни мальчишек, в темноте оплакивающих своих братьев. «Слезы не бесконечны, и они иссякли». Это моя любимая строчка из всех военных поэтов.

Perhaps all science is merely self-investigation.

Несколько часов я провел среди груд книг и у книжных полок. Они притащили с собой громадную библиотеку, американские романы, о которых я вообще никогда не слышал, этнографические исследования, которые получили научные премии, а я о них не знал, книги по социологии и психологии с неизвестными именами авторов откуда-то из Калифорнии и Техаса. Целый мир, о существовании которого я едва догадывался.

Мне нравился звук двух печатных машинок – как будто мы дуэт, играющий особенную музыку. Я чувствовал себя частью чего-то важного, и моя работа имела значение и смысл. С ней я всегда чувствовал, что работа имеет смысл.

– О чем ты?
– Я о том, – он стиснул карандаш в кулаке, – я о том, какую комедию мы тут ломаем, когда оба понимаем – люди узнают о там ровно то, что ты думаешь о там. – Он обернулся ко мне: – Она считает, что понимает мужчин там. Думает, они суетные, легкомысленные и болтливые, как западные женщины. Уверена, что обнаружила грандиозную смену гендерных ролей, но она ни минуты не провела среди мужчин. Она не строила дом и не выдалбливала каноэ с ними, как это делал я

– Она все писала и писала эту книгу, и я начала подозревать, что так никогда и не закончит. Я думала, что в этом отношении далеко обогнала ее. И вот сейчас – на ее фоне моя книжка кажется детским альбомчиком с фотографиями семейного путешествия в Цинциннати. Ее теория – это переворот в мировоззрении. Пока я собирала коллекцию красивых камешков, она построила целый собор.

Постоянное самоуничижение начинает сказываться на мне, я не могу позволить себе даже несколько минут почивать на лаврах, меня тут же обрывают и осаживают.

– Вы с братьями были близки? – спросила она.
– Да, но я не знал об этом, пока они не умерли.

Нелл, как я и надеялся, устроилась среди тюков с вещами, и, судя по всему, ей было удобно. Когда она прикрыла глаза, я почувствовал облегчение, как родитель крупозного малыша, которому нужен покой, и недоуменно размышлял над этим чувством.

– Я должен был забрать эту флейту, –сказал он. – Неужели ты не понимаешь? Необходим баланс. Мужчина должен быть главным – иначе не бывает. Что мне оставалось – писать книжечки, подражая ей идиотским эхом? Мне нужно было нечто грандиозное. И вот оно. А книжки об этом напишутся сами.