Побег из лагеря смерти

Когда по Сеулу расползлись слухи о том, что Шин родился в трудовом лагере, откуда никто никогда не выходил живым, с ним начали искать встречи многие известные на Юге активисты-правозащитники.
Его рассказы проверялись и перепроверялись бывшими зэками, бежавшими на Юг лагерными охранниками, юристами, журналистами и пр.
Его знание внутренней механики лагерной жизни, исполосованное шрамами тело и вечно затравленный взгляд убедили специалистов в его искренности… и все признали его первым северокорейцем, сумевшим сбежать из тюрьмы для политзаключенных и добраться до Южной Кореи.

Ан Мён Чхоль, которому довелось быть охранником и водителем в четырех трудовых лагерях, сказал корреспондентам «International Herald Tribune», что у него нет никаких сомнений в том, что Шин действительно жил в «зоне полного контроля». Ан сказал, что еще во время самой первой их встречи он заметил очевидные признаки этого, т. е. неспособность смотреть собеседнику в глаза и скрюченные от непосильного труда руки.

Шин поправился. Но его так и не отпускали ночные кошмары, которые становились все страшнее и являлись все чаще. Шин обнаружил, что не может примирить свою нынешнюю жизнь со страшными образами Лагеря 14, без конца крутившимися у него в сознании. В какой-то момент медики Ханавона поняли, насколько разрушилась психика Шина, и перевели его на лечение в психиатрическое отделение близлежащей больницы. Шин провел там два с половиной месяца на успокоительных лекарствах. Часть времени он просидел в изолированном боксе.

Во время учебных поездок в кинотеатры молодые северокорейцы нередко впадают в панику, когда в зале гаснет свет, считая, что в темноте их могут похитить. Их удивляет южнокорейский язык, засоренный множеством американизмов типа сёпхинг (шопинг) или кхак-тхе-иль (коктейль).

Они не могут поверить, что деньги можно хранить на пластиковых кхыредит кхады (кредитных картах).

Они страдают несварением, попробовав пиццу, хот-доги и гамбургеры, т. е. стандартную для южнокорейских подростков еду. К тому же результату приводит и поедание слишком большого количества риса, ставшего в голодные годы пищей северокорейских богатеев.
Многие приходят в ужас, впервые слыша шум стиральной машины.

Почти у всех ханавонских перебежчиков наблюдаются симптомы паранойи. Они говорят шепотом и по малейшему поводу ввязываются в драки. Они боятся сообщать свое имя, возраст и место рождения. Жителям Южной Кореи их поведение нередко кажется грубым и оскорбительным. Например, они очень редко говорят «спасибо» или просят извинения.

Во время учебных поездок в южнокорейские банки, куда перебежчиков вывозят, чтобы научить открывать счета, их приводят в ужас стандартные вопросы банковских клерков. Они с подозрением и страхом относятся к любым представителям власти. Они чувствуют себя виноватыми за то, что бросили в Северной Корее родственников и друзей. Их беспокоит, иногда до паники, их образовательная и финансовая неполноценность в сравнении с жителями Юга. Они стесняются своей манеры одеваться, говорить и даже причесываться.

На уроках истории Шин узнал, что Корейская война началась 25 июня 1950 года с ничем не спровоцированного внезапного вторжения северокорейских войск на Юг.
Этот факт до глубины души потрясает большинство северян.
Ведь правительственная пропаганда с раннего детства учит их, что войну начала Южная Корея при поддержке США.
Многие перебежчики в Ханавоне наотрез отказываются верить в лживость этого фундаментального постулата истории Северной Кореи.
Некоторые даже приходят в ярость.
Их реакцию можно сравнить с реакцией американца, услышавшего вдруг, что Вторая мировая война в Тихом океане началась после внезапного нападения американцев на Токио.

«Ханавон», что по-корейски значит «Дом единства». Так называется расположенный в зеленой холмистой местности в 60 км к югу от Сеула центр для перемещенных лиц – гигантский мегаполис с 20-миллионным населением. Больше всего этот комплекс похож на богато финансируемую психиатрическую клинику с повернутым на вопросах безопасности начальством: кварталы красных кирпичных трехэтажек окружены высоким забором, утыканным видеокамерами и патрулируемым вооруженной охраной.

Ханавон построен в 1999 году Министерством Объединения. В этом «Ведомстве помощи жителям, бежавшим из Северной Кореи» перебежчики получают временный приют и питание, а также проходят курс подготовки к жизни и выживанию в условиях высококонкурентного капиталистического общества Южной Кореи.

В центре собраны врачи, психологи, консультанты по профориентации и преподаватели множества дисциплин – от мировой истории до вождения автомобиля. За три месяца пребывания беженцы узнают о том, какими правами обладают в соответствии с южнокорейским законодательством, а также выезжают на учебные экскурсии в гипермаркеты, банки и станции подземки.

До сих пор Шину не доводилось встречаться с журналистами, и поэтому разговор вызывал у него волнение и страх.
Спустя несколько минут он сказал, что они едут в консульство Южной Кореи.

Испуг Шина перерос в панику, когда журналист начал объяснять, что в момент высадки из такси ему может грозить опасность:

– Если кто-то попытается схватить тебя у входа в консульство, вырывайся и беги! – предупредил он.

Возле консульства стояли милицейские автомобили и несколько офицеров в форме. Пекинское правительство еще с 2002 года усилило охрану дипмиссий, пытаясь (и весьма успешно) остановить поток северокорейцев, штурмующих посольства в надежде получить политическое убежище.

Шин старался держаться подальше от милиционеров. Опасаясь депортации, он не осмеливался воровать. Он старался быть невидимкой, и это ему вполне удавалось.

Но теперь какой-то совершенно незнакомый человек привез его к хорошо охраняемому зданию и посоветовал бежать, если его попытаются задержать.

Когда такси остановилось перед зданием, на котором развевался флаг Южной Кореи, у Шина от страха чуть не выпрыгнуло из груди сердце. Он боялся, что его перестанут слушаться ноги. Журналист приказал ему улыбаться, обнял рукой за плечи и крепко прижал к себе. Они вместе зашагали к воротам консульства.

– Мы с другом пришли по важному делу, – по-китайски сказал журналист милиционерам.

Охранники открыли ворота и пропустили их внутрь.

корееговорящие жители северо-восточной части Китая стали невоспетыми героями борьбы за культурные перемены в КНДР. Эти люди ускорили наступление перемен. Они записывали через спутниковые тарелки южнокорейские мыльные оперы на CD. Контрабандисты сотнями тысяч перевозили диски на территорию Северной Кореи и продавали всего центов по 15 за штуку.
Эти программы разрушили десятилетиями создаваемый миф о том, что на Юге живут нищие, несчастные и измученные непосильным гнетом люди, мечтающие присоединиться к Северной Корее и жить под мудрым отеческим руководством династии Кимов.

Началось все это в конце 1860-х, когда на севере Кореи разразился голод и умирающие крестьяне в массовом порядке стали перебираться через реки Туманган и Ялуцзян в северо-восточные регионы Китая. Позднее власти Китайской империи, напуганные экспансией России на Дальнем Востоке, стали нанимать корейских крестьян, чтобы создать из них этакий буфер в приграничных регионах, и корейская Чосонская династия позволяла им уходить в Китай на законных основаниях. Перед началом Второй мировой войны японцы, оккупировавшие Корейский полуостров и северо-восточные районы Китая, выдавливали десятки тысяч корейских крестьян за границу, чтобы ослабить власть Китая над этими регионами.

Теперь в трех северо-восточных провинциях Китая проживает почти 2 млн этнических корейцев. Самая большая концентрация жителей корейской национальности наблюдается как раз в провинции Цзилинь

Ему уже довелось побыть заключенным, стукачом, беглецом и вором, но наемным рабочим он не был еще ни разу в жизни. Эта работа стала для него очень удачным началом новой жизни и принесла колоссальное облегчение. Наконец-то подошел к концу месяц постоянного страха, холода и голода. Жизнь, в которой не было ничего, кроме рабства, в одночасье канула в Лету.

Весь следующий месяц Шин наконец смог есть сколько хочет. Трижды в день он набивал живот жареным мясом, о котором они с Паком мечтали в Лагере 14. Он мылся горячей водой – с мылом! Впервые со своего рождения он избавился от вшей.

Фермер купил Шину антибиотики, чтобы вылечить ожоги на ногах, теплую зимнюю одежду и рабочие ботинки. Шин тут же выбросил краденую одежду, выдававшую в нем северокорейца.

У него была отдельная комната, где он спал на кровати, накрывшись сразу несколькими одеялами. Спать ему было можно до 10 часов в сутки – неслыханная роскошь! Жившая в доме молодая женщина (со временем Шин выяснил, что она была любовницей фермера) готовила Шину еду и научила его хоть как-то изъясняться на китайском.

Работать ему за свои 60 центов в день приходилось с рассвета до 7–8 вечера. Он не только ухаживал за свиньями, но еще и ходил с хозяином в ближайшие холмы охотиться на диких кабанов.

Иногда работа, конечно, отнимала у Шина все силы, но зато никто не бил его и даже не пытался подхлестнуть угрозами. По мере того как прибывали силы, Шин все сильнее чувствовал, как потихоньку испаряется постоянное чувство страха. Когда на ферму приходили с проверкой, хозяин говорил Шину притвориться глухонемым, ручался за него, и полицейские уходили восвояси. И все же Шин понимал, что живет у свиновода только потому, что является дешевой рабсилой.

Когда открылась дверь дома, Шин попросил накормить и приютить его на ночь. Вышедший на шум китайский кореец приказал ему убираться. Он сказал, что буквально этим утром к нему заходили полицейские, чтобы в очередной раз предупредить о запрете оказывать помощь беглецам из КНДР. Шин отправился к ближайшему кирпичному дому и там снова попросил помощи у хозяина-коейца. Но и тут ему было сказано убираться подобру-поздорову.

он рискнул наведаться в свежевыстроенный из шлакобетонных блоков дом, окруженный свинарниками. Когда он вошел во двор, его облаяли пять собак.

Из дома через приоткрытую переднюю дверь высунулся пухленький мужчина средних лет.

– Ты из Северной Кореи? – спросил он.

Шин устало кивнул головой.

Мужчина, китайский крестьянин, знавший всего несколько слов по-корейски, пригласил Шина войти и приказал молодой женщине сварить риса.

У Шина не было документов, и он знал, что будет немедленно арестован, если наткнется на добросовестного пограничника. Показать удостоверение личности его попросили на первом же посту. Изо всех сил стараясь не выдать страха, Шин назвался возвращающимся домой солдатом. В его пользу сыграл тот факт, что украденная в Кильчжу одежда и шапка были военного покроя и темно-зеленого цвета.

– Вот, возьми покурить, – сказал Шин, протягивая военному пару пачек сигарет.

Тот взял сигареты и взмахом руки разрешил Шину пройти.

На втором блок-посту Шина снова попросили показать документы. В этот раз он отделался пакетом галет. Потом ему встретился третий пограничник, после него – четвертый. Всё это были совсем молоденькие, худые и голодные мальчишки. Они уже не спрашивали документов… прежде чем Шин успевал сказать и слово, они просили у него сигарет и еды.

Глава 18. Граница

В 2005 году, когда В Хамхыне оказался Шин, почти все промышленные предприятия города были еще закрыты. Но львиная доля грузов, транспортируемых железнодорожным транспортом внутри КНДР с севера на юг и обратно, по-прежнему проходила через товарные дворы Хамхына.

Ночью группа выгрузившихся из кузова грузовика коммерсантов, среди которых был и Шин, направилась к тому месту, где сортируются и формируются составы. На пути им встретились несколько военных, но они не стали проверять у бродяг документы или отгонять их от товарных поездов.

Вместе с попутчиками Шин забрался в вагон товарняка, следующего в Чхончжин, самый крупный город крайнего севера страны, железнодорожный узел, в котором сходились линии, ведущие к границе с Китаем. В 280-километровый путь до Чхончжина поезд отправился прямо перед рассветом.
Глава 17. Путь на север