52 Гц

У всех всегда всё было отлично. Даже под кайфом, даже в алкогольном угаре: как дела? Отлично! Прекрасно! Всё просто супер!
Потом тех, у кого всё было особенно отлично, находили примерно в таком номере отеля с простреленной башкой или в судорогах от передоза. Но кого ни спроси — у каждого всё отлично. Лучше не бывает.
Быть неблагополучным и несчастливым не просто немодно — бестактно. То есть, быть-то им можно, а вот говорить об этом нельзя даже своим, потому что слабого игрока рвут на части и пожирают всей толпой, ритуально, со священным экстазом, дрожью в голосе и негодованием.

• Майкл, ты так мастерски входишь в раппорт, что от тебя трудно избавиться. Оглянуться не успеваешь , как ты становишься физиологическим симбионтом. Иногда это приятно, ты интересный человек, с тобой здорово. Просто, знаешь, иногда хочется подышать воздухом, который не пахнет твоим окситоцином  и тестостероном. - Ты хочешь сказать - я навязываюсь? - изумленно переспросил Майкл. - Да, - спокойно согласился Уизли. - Ты навязываешься. - Я думал, мы дружим!- Мы не дружим. - Ладно, - сказал Майкл, перебарывая неприятное изумление.

Там сидели сотни людей, смотрели на него. А ему вдруг показалось — ни одного. Показалось, зал был тихим и маленьким, как тот, пустой, в Бирмингеме.

«Смотри, — сказал себе Майкл, обращаясь во времени назад на тринадцать лет. — Смотри, куда мы с тобой забрались. С ума сойти».

Если бы он мог хоть на минуту вернуться туда, он встал бы рядом, положил себе руки на плечи, сказал — никогда не бойся мечтать. Ничего не бойся. Будет трудно, но ты со всем справишься. Верь в себя. Не смотри на других. Неважно — поверят они, не поверят… ты сам верь. Рискни. И однажды окажешься здесь.

Зак был прав, вряд ли он придумал что-то новое.

Но он придумал что-то своё. Оно родилось из него, из его головы и сердца. Оно жило, дышало, хотело быть услышанным. Да что это значит — ничего нового?.. Это всё равно что сказать счастливым родителям, держащим на руках первенца: ну, вы не создали ничего нового. У вас родился человек, вот две руки, как у всех, два глаза и нос посреди лица. Никакой оригинальности.

Ну и что?

Как будто свет клином сошёлся на этой оригинальности.

Как будто каждый раз, открывая рот, взяв в руки кисточку или ручку, нужно создавать нечто необычайное, чего никто до тебя не делал, не писал, не говорил — а иначе нельзя и пытаться.

Как будто не существует старых, всем известных фраз, которые кому-то нужно услышать именно от тебя, твоим голосом.

«Я тебя люблю».

«Ты не один».

«У вас будет мальчик».

«Прости, мне очень жаль».

С каких пор это стало считаться глупым? С каких пор нельзя говорить о том, что тебе важно, лишь потому, что кто-то когда-то об этом уже сказал?

Солнце болеет.
Хрипит, кашляет.
Тащится вверх, изнывая от жара,
хватается за облака
миллионом лучей,
бездомное,
пьяное.
Ползет высоко над землей,
тащит себя на небо.
Выжигает воздух вокруг,
жжет себя изнутри,
умирает само от себя,
и упрямо ползет,
чтобы встать в зените.
Встает, качается на звездном ветру.
Смотрит вниз, высоко ли падать.
Тянет лучи к земле,
хочет кого-то найти.
Шарится, ищет,
тычется в стекла,
гладит по лицам,
щупает нос и щеки,
губы. Рты.
Ищет весь день,
никого не находит
и прячется в облаках.
Думает —
хорошо бы отсюда упасть
и разбиться всмятку,
разлететься лучами,
распылиться фотонами,
стать звездным ветром.
Но земля не пускает,
держит своей атмосферой,
приходится — осторожно,
по шажочку,
по капле
стекать
лучами,
золотой кровью
пачкая облака.
Солнцу жарко,
его лихорадит.
Чумные темные пятна
проступают на солнечной коже,
оно рвет себе грудь, чтобы стало легче,
но там, внутри, только солнечный ветер,
и больше ничего нет.
Солнце тащится вниз, умирать.
Спускается к океану,
такое маленькое и слабое,
что даже арктический лед
смеется над ним.
В океане тихо и гулко,
пахнет солью,
камнями,
прибоем
и черными скалами.
В океане бездонная пустота.
Солнце шевелит плавниками,
бьет хвостом,
разевает пасть,
длинное, тяжелое,
ничье.
Далеко-далеко на севере
синий солнечный кит
уходит в черную глубину.
Дальше.
Глубже.
Далеко-далеко на севере
в океан сползает ледник.
Старый-старый.
Синий.
Соленый.
С грохотом,
с треском
разрывает себя на части,
крошит себя в океан
огромными глыбами.
Они плывут по течению,
красивые,
мертвые,
ледяные.
Солнечный кит
кусает их из глубины,
чтобы завтра, когда опять
карабкаться,
кашлять,
жечься,
внутри было холодно
северно
снежно.
Солнечный кит живет
сто тысяч лет
сто миллионов
пять миллиардов
триллион восемьсот дней.
Нас еще не было,
а он уже был.
Никого еще не было,
а он уже был.
Никого не будет,
Никого нет.
Ничего нет.
И нас нет.