52 Гц

Он был изумлен и заворожен его видением порядка вещей, ходом мыслей, его манерой держаться. Под этой грубостью он начал замечать нечто другое. Он словно увидел другую сторону монеты. Цельность, прямоту… искренность.

Должен!.. Какое там «должен», если ты влюблен до дрожи и подгибающихся коленок?.. Какая там гуманность, если ты не знаешь — то ли ты хочешь зарядить в рожу этому козлу, то ли прижать к себе и расцеловать?.. И то и то мучает тебя одинаково, и тебя разрывает напополам, как бумажную куклу.

Знаешь, как на палитре смешивают краски? Под ними она всегда белая. Тебе нужно найти свой белый цвет и держаться за него. На него уже навертишь все, что захочешь. Но ты сам остаешься ровным.

— По-моему, я… я правда что-то почувствовал. Такое, тепло, — взбудораженно сказал он. — И покалывание. Это какая-то мистика?..
— Если ты веришь в мистику — да, — подтвердил Майкл. — Если не веришь — это просто взвинченные нервы.

Что такое влюбленность? Это острая жажда обладания.

Ему была нужна пауза. Он сказал своим фильмом всё, что хотел, а нового – ещё не накопилось. Он вложил в историю всю свою жизнь, будто досуха вычерпал колодец. Надо было пожить ещё, чтобы в колодец снова пришла вода.

-Но какой ценой? - почти автоматически спросил Майкл.
Шеймус повернулся, посмотрел на него.

• Какой ценой? -повторил он. - А какая цена должна быть у свободы? Какая, по-твоему - не слишком высокая?

Город лежал, предлагая поддаться мальчишескому любопытству и потеряться в нём. Потеряться, держась за руки, и найтись где-то в живописном закоулке — а в нём потеряться вновь.

И я понял, что во мне, на самом деле — очень много меня.

Семейные связи прорастали сквозь людей странным образом, причудливо и непредсказуемо.

А так ему приходилось ползти от одной фразы к другой, потея и изводясь от собственной немоты.

Глаза Джеймса в ту ночь - как синий экран смерти.

У меня даже слов не было, я мог об этом только молчать.

- Ты не можешь себе представить, - сказал он аккуратным голосом человека, который сдерживает слёзы.

Они лежали, не двигаясь. И только потом, спустя годы, кажется, Майкл отстранился.

Он говорил ясным голосом, но губы у него дрожали.

Сейчас казалось, что тоска была в нём всегда.

Он чувствовал в себе странную тишину. Будто принятое решение что-то изменило в нём.

Тот Майкл из старого каменного дома, тот прямой и бесхитростный парень презирал бы его.

Они страстно, доходя до оскорблений, вдрызг разругались.