Nõiasigidik

Как выбирать исполнителей: в соответствии с характером персонажа или вразрез? Уродцы в ролях, предполагающих красоту? Калибан в образе красавца мужчины? Дать им роли, которые заставят раскрыться их глубинный внутренний потенциал, или эти глубины лучше не трогать? Бросить вызов почтеннейшей публике, показав ей знакомые персонажи в неожиданном и, возможно, шокирующем обличье?

Сами актеры вполне недвусмысленно заявили о своих предпочтениях, но многолетний опыт подсказывал Феликсу, что предпочтения актеров можно не принимать во внимание. Какой прирожденный Ромео не мечтает сыграть Яго, и наоборот?

– А теперь, – говорит Феликс, – давайте поговорим об Ариэле. Кто-нибудь хочет сыграть эту роль?
– Без мазы, приятель, – раздается голос с задней парты. – Я не буду играть фею, и точка. Как я уже говорил. – Это Змеиный Глаз, человек, имеющий четкое мнение.

– Надо брать что дают, – говорит Крампус, меланхоличный меннонит. – Нищие не выбирают.

– Если будут проблемы, сразу жмите на кнопку, мистер Герц, – говорит Дилан. – Мы пришлем подкрепление.
Проблемы будут, мысленно произносит Феликс, но не те, о которых ты думаешь.

Конечно, подумал он: министры требуют фотосессию. Главная цель любого министерского визита.

В других они жадности не одобряют, а что касается их самих, они берут только то, что, по их мнению, им причитается. Все должно быть по справедливости, но справедливость каждый понимает по-разному, о чем Феликс уже давно знает.

Нельзя выбиваться из образа, который давно стал привычным в колонии: добродушный, но требовательный учитель на пенсии, знаток и любитель театра, немного наивный и чудаковатый, но, в общем, нормальный дядька, который великодушно жертвует свое время, поскольку искренне верит, что людей можно исправить, если постараться.

Он растил бороду двенадцать лет, и теперь она обрела нужную форму: густая, но не косматая, весьма выразительная, но не заостренная книзу. Заостренная борода смотрится демонически. Ему нужно, чтобы смотрелось авторитетно.

Начинается четвертый год во Флетчерской исправительной колонии. Сегодня – первое занятие в новом сезоне. Как всегда в первый день, Феликс немного волнуется. Пока что он очень неплохо справлялся, но никто не застрахован от несчастного случая, оплошности, бунта. Невозможно предвидеть все. Лавировали, да не вылавировали.

Он открыл второй банковский счет на имя Ф. Герца, объяснив, что это его литературный псевдоним. Да, он писатель, сказал Феликс в банке. Ему было приятно заиметь двойника, не обремененного его печальной историей. Феликс Филлипс стал никому не нужен, но у Ф. Герца еще были шансы; хотя пока непонятно, какие и в чем.

– Я уверен, что у тебя все образуется, – сказал Лонни. – В конце концов, такие творческие инициативы, такой талант… Наверняка есть и другие места… Новый старт…
– Другие места? – перебил его Феликс. – Мне уже пятьдесят! Как-то я староват для новых стартов, тебе не кажется?

– Остроту? – сказал Феликс. – Я теряю свою остроту?
Да был ли хоть кто-то острей его?

– Они считают, что ты… э… теряешь свою остроту.

Они не могут меня уволить, подумал он. Без меня весь фестиваль полетит в тартарары! Спонсоры разбегутся, актеры поувольняются, шикарные рестораны, гостиницы и сувенирные лавки позакрываются к чертовой матери, и Мейкшавег снова канет в небытие, из которого Феликс вызывает его каждое лето, потому что без театрального фестиваля Мейкшавег – просто маленький городок с пересадочной станцией. Никто не поедет через всю страну любоваться пересадочной станцией.

Лучше поостеречься, чтобы оно не попало в газеты.

Волшебную мантию Просперо сошьют из звериных шкур, не из натуральных мехов и даже не из искусственных имитаций, а из выпотрошенных мягких игрушек. Белки, зайчики, львы, тигры, несколько медвежат.

Сильная, гибкая, худая, как щепка, энергичная, пылкая и упорная, она тогда только-только входила в пору цветения. Ее звали Анна-Мария Гринленд. Ей лишь недавно исполнилось шестнадцать. У нее была совсем небольшая актерская подготовка, но Феликс знал, что с ней он сможет добиться того, что ему нужно. Игры такой свежей и безыскусной, что это будет уже не игра. Это будет реальность.

Разве искусство не есть вызов смерти? Стоя на крою пропасти, ты бросаешь ей вызов, показывая средний палец.