Nõiasigidik

Ручной труд способствовал исцелению духа.

— Их возмутил Калибан в образе паралитика. Они говорят, это не просто безвкусица. Это вообще за гранью. Люди могут подумать, что ты насмехаешься над инвалидами. Кто-то из зрителей наверняка уйдет из зала. Или выкатится на коляске: на наши спектакли приходят самые разные люди… Не только здоровые и молодые.

Лонни Гордон, председатель Правления, никогда не додумался бы до такой подлости, а все остальные в Правлении вообще ничего не решали. Они были полным ничтожеством, частью интерьера. Их для этого и выбирали. Тони сам выбирал. Все – его протеже. Все до единого.

Феликс заметил странное выражение у него на лице. Не улыбка, а что-то совсем другое: уголки губ печально опущены вниз, но скрывают улыбку. Феликсу стало не по себе.

Феликс давно взял в привычку отлынивать от заседаний: Лонни Гордон, тамошний председатель, был человеком во всех отношениях достойным, но убийственно скучным, а прочие члены Правления являли собою карманный парламент, сборище марионеток. Тони прекрасно с ними управлялся, а Феликс попросту не забивал себе голову.

Даже теперь, двенадцать лет спустя, Феликс помнил тот разговор до мельчайших подробностей, до единого слова.

Магический посох он нашел в антикварной лавке: элегантная трость времен королей Эдуардов с набалдашником в виде серебряной лисьей головы с глазами, предположительно сделанными из нефрита. Она была коротковата для чародейского посоха, но Феликсу нравилось смешивать эксцентричность и сдержанность. Такой реквизит придает ключевым сценам долю здоровой иронии.

Мудрый Просперо глупо доверился своим близким и погрузился в магические науки, позабыв обо всем остальном.

Шекспир всегда неоднозначен. Ему нравится морочить зрителю голову. У него в каждой сцене заключена куча смыслов. Всегда что-то спрятано за занавеской, чтобы потом нас удивить.

Даже самым любящим и заботливым отцам однажды приходится отпустить своих чад в большой мир.

– Не моя марка, – говорит Гнутый Грифель. Раздаются смешки: все знают, что он не курит.
– Если там с одного конца дырка, а с другого – огонь, я это выкурю, – говорит Рыжий Койот.
Мачете:
– Это ж прям моя баба.

– Калибан вырос сам по себе. Сначала он хорошо принял Просперо, но Просперо быстро уселся ему на шею и свесил ножки, и Ариэль тоже ему не поможет, хотя они оба рабы в каком-то смысле. Обоих держат в узде, угрожая пытками; разница в том, что Ариэль стелется перед Просперо, а Калибан пытается огрызаться, за что и огребает по полной программе.

Хороший театр, думает Феликс. Он заставляет их ждать.

Он улыбается Анне-Марии, но не особо приветливо.

Гонзало не располагает большими возможностями. На самом деле он ни над чем не властен. Исключая Просперо, никто из положительных персонажей: Миранда, Фердинанд, Ариэль, Гонзало, – не обладает реальной властью. Да и власть Просперо вряд ли может считаться обычной. Как говорит Калибан, без магических книг он глуп и бессилен.
Неужели предельная доброта всегда остается слабой? Получается, человек может быть добрым только в отсутствие власти?

Гонзало настолько положительный персонаж, что удивительно, как он вообще удержался на должности советника при дворе короля Алонзо, где столько циников, приспособленцев и беспринципных карьеристов.

– Это было весьма поучительно: сыграть роль достойного Гонзало – человека, во многом недооцененного, как это часто бывает с положительными героями.

Она спрашивает разрешения, но это простая формальность: она все равно выскажет, что накипело.