Три любви

Низменные финансовые соображения ничего не значили по сравнению с ее оскорбленной гордостью.

Никогда не видела она, чтобы человек с таким явным наслаждением и самозабвением поглощал каждый кусок! Когда он брал с вилки кусок мяса, или слизывал с ножа желток яйца, или жевал, работая всеми мускулами лица, он делал это с таким явным удовольствием, словно облекал процесс еды высочайшей значимостью.

Они шептались, говоря друг другу такие вещи, которые можно произнести только в темноте.

Туман стоял стеной, от которой ее голос отражался неуловимым эхом. Это эхо словно насмехалось над ней, гналось за ней сквозь бездну отчаяния.

Несколько мгновений она стояла, не двигаясь, охваченная безысходностью потери, невыносимым ощущением поражения.

Ясные и солнечные дни, освеженные дуновением осени, словно тащились мимо нее, не принося удовлетворения, – ей казалось, эта фраза точно выражает ситуацию, и эта фраза безумно ее раздражала.

Душа была полна неясным смятением.

– Я никогда не встаю раньше десяти, если накануне успел сколотить состояние.
– Ты еще ничего не сколотил…

Взяв себя в руки, она выстроила свои аргументы, как войско для наступления.

"Казалось, он всегда ждет чего-то – немного нервно, немного мрачно, словно в предчувствии какого-то несчастья, которое однажды его настигнет."

Настойчивый ужас перед неминуемым и неизвестным был как высокая нота, непрерывно извлекаемая из туго натянутых нервов.

По сути дела, он сделался источником, из которого она черпала постоянное и все возрастающее вдохновение, глубоким и тайным колодезем ее счастья.

…она не отворачивает лицо от ветра, не просит, но требует, не уклоняется от жизненных невзгод, а борется – борется, чтобы добиться полного триумфа.

Десять слов были сказаны по телефону – и чудесным образом она сбросила с плеч десять лет жизни.

Она уже мысленно упивалась картинами будущего, стиснув зубы в непреклонном стремлении к своей цели.

Они не разговаривали. Этот таинственный час призывал к всемирной тишине. Не было ни луны, ни россыпи звезд, отчего мрак казался более густым, а тишина – более глубокой.

..какой упрямой она может быть, какой - он подыскивал выражение - упорной в своих заблуждениях.

Убежденность в том, что Анна ей нравится, была иллюзией, плодом воображения, обманом - Люси так хотелось быть гостеприимной!

Хотя Люси не считала себя мученицей, на самом деле ее как будто подвергали гонениям – и этим преследователем была она сама. Ее путь к цели был каторжным; она приносила себя в жертву любви. Одержимость Люси доставляла ей немало страданий. Она действительно страдала, понимая, что ее несокрушимость – это самовнушение, а терпения может не хватить.