Три любви

Изможденная, опустошенная, лишенная всего, она все-таки осознавала, что душа ее полна неясных устремлений.

Бог сотворил ее женщиной с душой, подобной Его душе. Попирать эту душу – значит попирать Бога.

…перед ее удивленным взором постепенно стал вырисовываться сад – застывшие деревья и бледные цветы, похожие на прелестные веточки кораллов. Какой мир, какой покой и очарование!..

Между стенами и лесом, под сводом невозмутимого ночного неба, она была как в ловушке, чувствуя себя мелкой рыбешкой, робко прокладывающей путь в огромном неведомом океане, до чьих холодных бездонных глубин не доходит свет.

– Нет! – Один слог содержал в себе целую гамму намеков.

Ее настигло ужасное безразличие, и над ней, подобно смерти, сомкнулся пугающий мрак отчаяния.

Это было непостижимо! Невозможно до ужаса. Но это было так. Несчастная женщина безумно сокрушалась из-за потери того, что никогда ей не принадлежало.

Она могла сохранять серьезность в забавных ситуациях, но частенько разражалась неожиданным смехом, когда ситуация требовала предельной серьезности.

У него не было духовного сана, и он не мог принимать исповедь, однако некое ощущение сродни благодати, властное, но спокойное, закралось в его душу и овладело ею, как букет выдержанного вина или звучание забытой романтической мелодии.

Языки пламени рвались вверх, подобно живым существам, охваченным всепоглощающим желанием.

Она снова задрожала, не сводя глаз с двери, и это вдруг показалось ей символичным – что-то закрылось перед ней, преградив путь к былому счастью.

- Ты само совершенство. Когда ты идешь, я слышу, как тебе аплодируют.

Звезда на надежд погасла, идол, которого она подняла на пьедестал, лежал, поверженный, у ее ног. Все было принесено в жертву - в жертву глупости и недомыслия.

В душе боролись противоречия: она терзалась мукой и вместе с тем была охвачена сильным желанием достичь духовных высот – желанием, которое стало сущностью ее жизни.

-Ты похожа на крота, копошащегося в темноте.
– Но крот в конце концов пробирается к свету…

Она не должна так думать, ей следует обуздать свой чересчур пылкий нрав. Это грех – и тяжкий грех – осуждать власть, поставленную над ней волей Господа.

Разве посторонние могут понять это счастье, эту душевную радость, этот восторг? Несмотря ни на что, оно принадлежит ей – живое, горячее и нежное пламя, перед которым все прочее меркнет и становится незначительным.

Они все потеряли – и вдруг обрели вновь. Испытанные терзания остались в прошлом, им на смену пришло ликующее чувство облегчения.

Дом, пустующий и оттого незнакомый, лишенный всего материального, но все же, как ей казалось, населенный образами, насыщенный прошлыми событиями, увешанный гобеленами, сотканными из сокровенных моментов ее жизни, хранил странное величие покинутого места.

– Мне понравилось, очень понравилось. Это было как… не знаю… хотелось что-то постичь, но я не смогла.