Слишком поздно

В Англии проще создать репутацию, чем потерять ее. Я написал четыре «детских книжки», общим объемом около семидесяти тысяч слов — приблизительно как один небольшой роман. В этих семидесяти тысячах слов я высказал все, что мог, на эту тему и распрощался с ней. Для меня все это ушло в прошлое. Я хотел удрать от детских книг, как в свое время мечтал удрать из «Панча». Я всегда откуда-нибудь удирал. Бесполезно! Англия ожидает, что писатель, как и сапожник, будет судить не выше сапога. Как заметил Арнольд Беннет, если уж начал рисовать полицейских, так и рисуй, потому что публика к ним уже привыкла. Если ты вдруг начнешь вместо полицейских рисовать ветряные мельницы, критики тебе все равно не забудут полицейских, так что даже ветряная мельница покажется чем-то, что размахивает руками, — очевидно, управляя движением транспорта. За последние десять лет, пока я сочинял романы, пьесы и антивоенные призывы, мне приписывали отцовство огромного количества «детских персонажей», что с такой любовью и безо всякого труда наводнили мир книг. Если я не признаю свое отцовство, «тем хуже», как говорил Король Бубен. Это доказывает, что духовно я так и не вышел из детской, что я по-прежнему рисую полицейских. Как заявил один проницательный критик, главный герой моей последней пьесы, помоги ей Бог, «это просто повзрослевший Кристофер Робин». Видите, даже когда я пишу не о детях, я пишу о взрослых, что когда-то были детьми. Навязчивая идея, да и только!

Естественно, книгу, которая хорошо продается, тут же начинают высмеивать критики. Дело в том, что те, кто пишут, хотят получать деньги за свои писания. Если денег не платят, мы не настолько скромны и не настолько глупы, чтобы признать: у нас не получилось. Мы твердим, что пишем исключительно ради высокого искусства. Легко себя убедить, что финансовый провал книги — еще не признак ее художественной несостоятельности. А отсюда совсем крошечный шажок до утверждения, что художественный успех по сути своей несовместим с коммерческим. Иначе почему мы, такие талантливые, так и остаемся при одном-единственном издании? Если другого автора переиздают в двадцатый раз, он предатель общего дела и нужно спешно объявить, что он — не один из Нас.

Как легко идти по жизни, заводить друзей, врагов, просто знакомых в непоколебимой уверенности, что важна только твоя сторона уравнения. Я познакомился со Смитом, Смит мне понравился, вот и все, что можно сказать о Смите. Я познакомился с Джонсом, Джонс мне противен, и хватит о Джонсе. А как они ко мне относятся? Это их личное дело, однако почему-то я убежден, что их чувства не столь сильны и взвешенны, как мои. В чем причина — в том, что другие чувствуют не так глубоко, как я, или в том, что я меньше других достоин внимания? Я не нашел ответа на этот вопрос. А ответ, как всегда, кроется в мешанине комплексов, самомнения, смирения, ложного смирения и тщеславия, из которых и состоит современный человек.

Детство не самое счастливое время в жизни; лишь ребенок, еще не знающий, что все в жизни конечно и все имеет свою цену, бывает совершенно счастлив.

Ему открылся главный недостаток юридического образования: в конце концов неизбежно становишься юристом.

Приятно побездельничать, когда хочется, но праздность без досуга — изобретение дьявола. В армии его применяют с особым успехом.

Ничто не дает такого ощущения блаженного безделья, как устроиться после завтрака в шезлонге с новеньким романом и совершенно чистой совестью.

Кстати, в детской больше, чем где-либо еще, ценят серьезное отношение.

...на сцене невозможно показать реальную жизнь, а только такую, которая кажется реальной в нереальных условиях театра.