Spinning Silver

Но я жила не в том мире, в каком хотела бы. И если уж я не могу исправить всё одним махом, то не стоит и начинать.

Выбрасывать деньги — совсем не то, что копить.

Спустя год старый Якоб, наш сосед, ко мне посватался. Он хотел еще и козу в придачу, но папаня его выставил со словами:
— Мало ему девицы, здоровой да крепкой, так ему еще и козу подавай! Ишь, чего захотел!

-Значит, волшебное серебро нас обеих выдало за чудищ. Тебе досталось чудище огненное, а мне - ледяное. Может, познакомим их, а? Глядишь, тогда и овдовеем.

Лучше вовсе не договориться, чем дать себя облапошить и всю жизнь потом ходить в простаках.

Раньше я как будто вовсе не испытывала гнева. Он всегда казался мне бесполезным. Возмущаться, сердиться, негодовать — значит уподобляться собаке, кусающей свой хвост. Какой смысл злиться на отца, на мачеху, на непочтительных слуг? Иногда злятся на погоду, или на камень, о который споткнулись, или на нож, которым порезали руку. Но разве погода, камень и нож в чем-то виноваты? Все это одинаково глупо. Гнев — это как огонь в камине, а у меня никогда не было дров, чтобы питать его.

Сказки - они на самом-то деле о том, что долг платежём красен

Я вся помертвела. Сделалась как кролик или олень в чаще: пусть я стану маленькая, неслышная и незаметная.

Для человека тщеславного участь отшельника — сущая пытка.

Поэтому я не говорю тебе, что ты рискуешь бабушкиной и моей жизнями. Я лишь говорю, что тут есть опасности. Какихто стоит бояться больше, какихто меньше. Взвесь все, сопоставь – и тогда узнаешь цену. А после скажи: ты и впрямь столько должна? Ты столько должна Зимояру, который забрал тебя без твоего согласия и без нашего, вопреки закону? За последствия его поступков он в ответе, не ты. Вор крадет нож и ранит себе палец – разве в том вина хозяйки, что держит ножи наточенными?» 

А чтобы сотворить чудо, надо сперва создать из обещаний и обетований ещё одну себя — только большую. А потом как-то дорасти до этой второй себя. Вот так и творятся чудеса.

Слишком медленно тянулись часы — слишком стремительно они пролетали.

Ее тщательно хранимая невозмутимость расплескалась и пошла рябью, как гладь пруда, по которой мечется рыбешка.

Что-то проскальзывало необычное, изменчивое в его чертах: посмотришь на него, отвернешься, посмотришь снова — а он уже другой. Как будто грани его лица все время таяли и преображались. Он не был прекрасным — он был пугающим.

Он заговорил вкрадчиво, мягко — как будто пушистый снег валил, и валил, и вот наконец закончился, и ты выходишь на двор, а кругом все такое тихое-тихое.

Два лица, обращенных друг к другу, были что темные тени на сером небе; словно сотканные из одной нити, они смотрелись один в другого как в зеркало.

Свет вспыхивал и угасал в хрустальных стенах тысячью изменчивых бликов, и, когда я прижимала пальцы к холодному хрусталю, свет радугой разбегался из-под моих рук.

Золотой отсвет падал на их лица — такие добрые, такие усталые, — и на мгновение я ощутила, что весь мир замер в покое и счастье, что я достигла чего-то такого, о чем прежде и не мечтала.