Max Perkins: Editor of Genius

Скотт нацарапал: «Я говорю голосом неудачи, Эрнест – голосом успеха. Нам больше не сидеть за одним столом».

Авторитетные источники считают, что галантность мужчины по отношению к женщине – это шкала, по которой измеряется цивилизация… Исходя из этого, я почти с полной уверенностью могу заявить: в природе не только не существует двух одинаковых девушек, но даже одна и та же девушка не остается, если не считать чистой случайности, одной и той же в разных ситуациях.

Позже мисс Новелл вспоминала, что "сама идея ухода Перкинса из Scribners казалась такой же немыслимой, как идея ухода Бога из рая".

Он сказал Перкинсу, что хотя кастрация — довольно незначительная операция, которую периодически делают мужчинам, животным и книгам, но последствия ее велики.

"Никогда… не отправляйтесь в путешествие с тем, кто вам не нравится".

Прадедушка Макса часто говаривал: "Из-за стола всегда нужно вставать чуть-чуть голодным". Так же и сам Перкинс часто повторял писателям: " Всегда лучше дать читателю меньше, а не больше, чем тот хочет".

"Читатель почувствует все сам, без вмешательства автора".

Переписка требует работы мысли, но не всем хватает времени думать.

«А великие книги годятся для всех», – говорил он.

[Перкинс о "Последнем магнате"]: «Незаконченная книга – самая интересная. То, что она незакончена, – это трагедия. Очевидно, что это был большой шаг вперед. Я не говорю, что она была лучше буквально, в плане стиля написания, или что была бы лучше, чем “Великий Гэтсби”. Но ей присуще старое доброе волшебство, которым Скотт умел наполнить предложение, абзац или фразу»

[О смерти Вулфа]: Фицджеральд никак не мог представить, что «великий пульс жизни» наконец затих: «После него осталась лишь великая тишина».

– И слава богу, в рай я не собираюсь. Там же будет полно католиков.

Наступит время, когда и “Рай”, и “Гэтсби” станут воплощением романтического блеска прошлого. О “Ночи” такого пока нельзя сказать, но и в отношении “Рая” мы еще не добрались до нужного времени, как мне кажется. И хотя мы думаем, что лучшие времена уже никогда не настанут – а если не будет войны, то времена будут самыми прекрасными, – нам все-таки стоит дождаться их.

Вулфа почти до слез довел тот факт, что Макс – впервые на публике – был со слуховым аппаратом. Он упорно отказывался использовать его прежде, что бы ни происходило, пусть даже все окружающие отмечали, насколько серьезно ухудшился его слух. Но чувство долга перед Вулфом и необходимость слышать все, что ему говорят в суде, перевесили его смущение и дискомфорт от этой неуклюжей штуковины.

«“История одного романа” просто невыносима… – написала Максу Марджори Киннан Ролингс. Честность, жесткость и красота выражения писательской тоски сделали текст почти болезненным для восприятия. – Когда его [Томаса Вулфа] муки сойдут на нет, он станет величайшим писателем, которого когда-либо рождала Америка».

«Иногда он прогуливался вверх-вниз по Сорок девятой улице, беседуя или сохраняя приятное молчание с моим водителем… который был также известен как “мэр Сорок девятой улицы”», – вспоминала она. «Я всегда надеялась, что однажды он заговорит со мной», – писала мисс [Одри] Хепберн о Максе Перкинсе.

[Томас Вулф в письме к подруге]: Ваша Америка не похожа на мою, поэтому я всегда любил очень сильно. В Вирджинии чувствуется непостижимая древность и печаль – и особая, великая смерть… Мне нужно каким-то образом отыскать мою Америку здесь, в Бруклине и Манхэттене, в знойном тумане города, в подземных переходах и железнодорожных станциях, поездах и чикагских мануфактурных районах.

– Том, – сказал Перкинс. – В тебе живут десять тысяч чертей и один архангел.