Семь смертей Эвелины Хардкасл

Слуги проходят мимо, удивлённо смотрят на меня, отворачиваются, как только я пытаюсь задать им вопрос. Они явно считают, что мне здесь не место, но не знают, как от меня отделаться. Здесь их царство, подземная река сплетен, слухов и неприукрашенных суждений. Моё присутствие её загрязняет.

Мне нравится его дерзость. Я его унизил, а он отплатил мне той же монетой, не приложив к этому ни малейших усилий — одно терпение. Такой поступок заслуживает похвалы.

Эта старая дама — такая колоритная особа, что просто не вместит кого-то ещё.

Я собираюсь сказать, что не нуждаюсь в его услугах, но гляжу на потную натёртую ладонь и решаю, что в данном случае гордость — бедная родственница разборчивости.

По своей воле я не намерен участвовать в игре безумца.

— Вы были врачом, — кивает он. — Потом дворецким. Сейчас вы — богатый бездельник, а завтра будете банкиром. Но никто из них не имеет отношения к вашему истинному облику, к вашей индивидуальности. Как только вы приехали в Блэкхит, вас лишили и лица, и личности. Впрочем, когда вы покинете имение, вам их вернут.

Обожжённое лицо, складки и пятна шрамов, кожа загрубелая, как шкурка плода, провяленного жарким солнцем. Я знаю, кто это. Каким-то образом я проснулся дворецким.

Какие-то воспоминания остались, но очень смутные. Дотянуться до них я не могу. У воспоминаний есть вес и форма, как у зачехлённой мебели в тёмной комнате. А у меня нет фонаря, чтобы их осветить.

Я сжимаю её (Библию) обеими руками, пытаюсь произнести молитву, проникнуться былой верой, но всё напрасно. Само занятие кажется глупым и никчёмным. Религия, как и всё остальное, меня покинула.

Самое страшное, что он меня ни в чём не упрекает, а наоборот, жалеет. Гневные упрёки весомы и осязаемы, их можно опровергнуть, хотя бы и кулаками. А вот жалость — туман, в котором сразу теряешься.